Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 6)

Не то чтобы он и Джоан были на самом деле голыми, но они носили намного меньше одежды, чем в тот день, когда впервые спустились с катера.

Они прибыли, почти ничего не зная о мексиканских джунглях, несмотря на то, что в снах призраки давно похороненного прошлого казались в сто раз более угрожающими.

Внутренним взором он смог охватить очень большой участок джунглей. Когда видение пропало, две пирамиды оказались ближе, и исследователи поднимались на вершину той, которая лучше сопротивлялась разрушительному воздействию времени.

Затем они оказались внутри пирамиды, в ограде храма с каменными стенами; посетители рассматривали огромную гранитную фигуру, которая не имела ни малейшего сходства с Уицилопочтли, крылатым ацтекским богом войны. Она была почти бесформенной, с большими конечностями и сплюснутой головой, которая делала изваяние похожим больше на зверя, чем на человека. Но было невозможно точно определить, что должна была изображать скульптура — настолько неуклюжей и бесформенной она казалась.

Изваяние было таким огромным и так сильно пострадало от времени, вдобавок они натолкнулись на него так неожиданно, что Джоан вздрогнула и прижалась к нему, и лишь мгновенье они стояли, глядя на статую. Затем оба снова быстро вышли на солнечный свет и спустились по ступеням пирамиды так быстро, что Джоан потеряла равновесие и упала бы, если бы Дорман ее не подхватил.

Внезапно джунгли исчезли и в воображении Дормана возникли свет, звуки и цвета — это случилось так же внезапно, как внезапно нахлынул мрак.

Он сидел на пляже рядом с Джоан, рисуя круги на песке указательным пальцем и вглядываясь в сияющие воды залива. Поначалу там не на что было смотреть, разве что на две маленькие рыбацкие лодки, покачивающиеся ближе к горизонту. Затем шесть рыбаков быстро выбежали на пляж, туда, где на песке была подготовлена лодка, лежавшая в шести футах от линии прибоя.

Один из них остановился на мгновение, чтобы взять Дормана за плечо и указать в сторону залива.

Он быстро поднялся на ноги, поднося бинокль к глазам, в то время как рыбак продолжал двигаться дальше. Дэвид не возражал, когда Джоан выхватила у него бинокль; он увидел достаточно. Он был на полпути к лодке прежде чем она осознала, что его рядом с ней больше нет.

Затем она побежала за ним, а он, оборачиваясь, махал ей, предлагая вернуться обратно. Но она отказывалась и не обращала ни малейшего внимания на его приказы. Она ненадолго остановилась, чтобы подхватить холщовую сумку, которую он по глупости взял с собой, собираясь изучить ее содержимое во время солнечных ванн. Дорман был рад, что она это сделала, хотя не так уж беспокоился о цветных слайдах и мелком оборудовании, которое в ней находилось; его больше волновала Джоан; но сумку он тоже не хотел терять.

В деревне, окруженной глиняной стеной, водились и воры, так что если бы мешок остался лежать на видном месте на песке…

Теперь Дэвид кричал Джоан, заставляя ее вернуться, размахивая руками еще сильнее. Но она не слушала. Она оставалось упрямой, а он сидел в лодке, и гребцы отталкивались от берега, когда он с ужасом увидел, что Джоан преодолевает прибой с явным намерением перепрыгнуть через борт и присоединиться к нему.

Он мог сделать две вещи. Он мог выпрыгнуть из лодки, прежде чем она уйдет на глубину, подхватить Джоан на руки, независимо от того, как сильно она будет сопротивляться, и отнести ее обратно на пляж, позволив рыбакам отправиться без него. Или он мог остаться в лодке и не дать ей подняться на борт.

Но он не сделал ни того ни другого; вместо этого, он приказал команде приналечь на весла; не удивительно, что его слова не остались без внимания. Возможно, их бы возмутило появление женщины на борту, они постарались бы предотвратить это, если бы не были так заняты преодолением линии прибоя.

Один из гребцов стоял на корме, направляя лодку последним движением весла, когда Джоан наполовину вскочила, наполовину переползла через борт и уселась перед ним с холщовой сумкой между ног. К тому времени было уже слишком поздно останавливать ее, не подвергая опасности ее жизнь, тем более не стоило думать, что она почувствует в миле от берега, когда первый гарпун ударится с глухим стуком о тело чудовища и Джоан испытает непреодолимое желание переложить вину на плечи других.

Внезапно быстро сменяющие друг друга вспышки–воспоминания угасли, остались только яростные противоречия в душе Дормана; он сжал губы, жестоко укоряя самого себя. Упрек, который она швырнула ему в лицо, был во многом оправдан. С другой стороны, это не означало, что его безрассудство было преступно. Обдумав случившееся, Дорман решил, что первопричина — простое замешательство. Человеческая природа, как он всегда считал, была слишком сложна, и человек не мог выносить поспешные суждения о собственных недостатках. Почему человек должен себя сильно наказывать за то, что он поддается порывам, которые так же естественны для него как дыхание, порывам, которые были его верными спутниками с детства.

Все же… все же… оставался вопрос, на который, думал Дорман, должен найтись ответ даже в такой критически опасный момент — иначе он может пойти на смерть, попусту истязая себя сомнениями. Можно было умереть и получше, и не стоило совершать подобную ошибку, принимать дурную смерть как неизбежность.

Итак, почему он это сделал? Почему он вышел в залив, решив поучаствовать в сражении, за которым они могли бы наблюдать с пляжа, как Джоан и сказала, через мощный бинокль, находясь в полной безопасности?

Его долг перед музеем, который профинансировал экспедицию из двух человек? Такова причина? Не было ничего, что могло бы принести пожертвования для научного сообщества, которому не хватало средств, лучше эффектной рекламы. Просто стать свидетелем, а фактически участником, происшествия такого грандиозного, что телеграфное агентство завалило бы всех новостями завтра или на следующий день; он получил бы преимущество перед всеми газетчиками, от Нью–Йорка до Лос–Анджелеса; вскоре они собрались бы тут настоящей толпой и превратили бы пляж и окрестности в посадочную полосу для самолетов.

Если бы он смог заставить себя поверить в это, если бы он смог убедить себя, что никакие другие соображения не могли заставить его спуститься на пляж вслед за рыбаками и запрыгнуть в лодку — тогда бремя вины стало бы легче. Но — это было бы неправдой.

Возможно, это было незначительное соображение, присутствовавшее в его сознании. Но он вышел в залив по большей части из–за того, что глубоко в его природе, крылось нечто особое — он не мог сопротивляться, когда представилась возможность обрести опасное, необычное знание.

Такое ощущение не показалось бы странным висящему на волоске альпинисту или матадору в алом плаще. Иначе зачем бы мужчина стоял перед разъяренным, обезумевшим от боли быком в самой жестокой, самой примитивной из всех человеческих игр, сталкиваясь с опасностью, в любой момент готовясь принять смерть от острога рога — и думая только о том, каким ярким и великолепным могло оказаться лицо смерти в такой момент.

Смерть, которой можно избежать, смерть, которой можно бросить вызов и победить, сделав легкие танцевальные шаги — один, два, быстрее — и замереть посреди грома аплодисментов, гордый, дерзкий и абсолютно непоколебимый, покоритель смерти в короткий миг совершенного самовыражения.

Возможно, женщина рядом с ним поймет, если он полностью раскроется перед ней. Но сейчас на это не осталось времени, к тому же он предпочел держать свои мысли при себе.

В одно мгновение он пережил то, что произошло в джунглях и на пляже; а морской зверь, который мог проглотить дюжину быков и не насытиться, видимо, снова приближался к лодке, так как сейчас человек на носу кричал ему; голос звучал решительно и настойчиво.

Этот крик перекрывал рев ветра — словно воздух рассекала плеть.

— Сеньор, женщина! Она не должна стоять! Вы меня слышите, сеньор?

Дорман приложил руку ко рту и крикнул.

— Она не стоит. А я иду вперед.

— Нет, сеньор! Стойте, где стоите. Вы ничего не увидите, если будете смотреть глазами утопленника!

— Слава Богу, у него есть здравый смысл! — крикнула Джоан, сильнее сжимая его руку. — Не вставай. Пожалуйста, дорогой — пожалуйста. В этом нет нужды.

Рулевой снова крикнул, но его ответ заглушил порыв ветра настолько сильный, что он развернул гребца, сидевшего напротив Дормана, вполоборота, когда тот начал подниматься, чтобы посильнее нажать на весло. Рыбак не мог ни поднять, ни опустить весла, он на миг замер, беззвучно шевеля губами. Затем послышался дикий поток слов на полу–испанском, полу–индейском прибрежном деревенском диалекте; прислушавшись, Джоан неистово вцепилась в руку Дормана.

— Он говорит, что собирается нырять! Слишком много гарпунов…

— Он не может быть уверен… — пробормотал Дорман. Отпусти меня, Джоан. Я должен пойти за ним

— Нет. Пожалуйста!

Не дури. Он может быть прав. А если он прав, то я должен убедиться, что с пушкой будут правильно обращаться.

Когда Дорман двинулся вперед — он неумолимо разжал ее пальцы — внутри него все разрывалось. Одна лишь мысль о том, что придется оставить ее одну, когда лодка так сильно кренилась, тянула Дэвида назад.

Но он знал, что не смог бы спасти ее, если бы необычно большая волна или сильный крен унесли половину экипажа в море; он поможет куда больше, если останется с рулевым на носу, наблюдая за каждым его движением, используя всю бдительность сухопутного обитателя, чтобы исправить возможные просчеты человека, которого сделали самонадеянным пережитые в прошлом опасности.