Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 46)
— Я не могу пойти с тобой, Кен, — сказал Орбан, когда Уэйн подошел к нему. — Я здесь дома. И так будет всегда!
Он переминался с ноги на ногу, пока говорил, а потом внезапно вытянул руку, словно отталкивая Уэйна.
Уэйн взглянул на него с ужасом.
— Но ты не можешь остаться! — воскликнул он. — Когда эти дьявольские лучники начнут снова…
Орбан кивнул головой и, прищурившись, посмотрел на стену.
— Я не смею уйти, Кен! Представь, что бы произошло, если бы я это сделал? Я бы стал легкомысленнее, и случилось бы куда больше несчастий. Люди могли бы погибнуть — все люди на земле. Я кое о чем слишком много знаю мне небезопасно доверять!
Мальчик Орбан обогнул машину, а потом двинулся н Кена, держа аппарат перед собой.
Эго было немного похоже на теплый душ. Свет окутал Уэйна и сжался вокруг него — наконец Уэйн понял, что находится уже не на равнине.
— До свиданья, Кен! — послышалось удаляющееся эхо. — Конечно, было здорово иметь друга!
Уэйн поднялся с пола и огляделся. Он был не один в комнате. Рядом с ним сидела Руфи. Брайс лежал на полу, а портал превратился в бесформенную глыбу металла в мерцающих отблесках света.
Брайс медленно встал на ноги и огляделся, сурово приподняв брови, как будто он осуждал меблировку квартиры Уэйна и собирался об этом сказать хозяину.
Потом Брайс подошел к стулу и сел.
— Хорошая квартирка у тебя, Кен, — сказал он.
Внезапно он утратил самообладание. Пот выступил на его лице и руках. Он вздрогнул.
— Он никогда не вернется, — прошептал Брайс. — Мы видели его в последний раз.
Уэйн встал, отшатнувшись от стены, и уставился на Брайса.
Брайс сделал примирительный жест.
— Жаль, что я не сказал ему несколько добрых слов на прощание. Это было меньшее, что я мог бы сделать.
— Почему? — Уэйн с трудом понимал свои слова.
— О, это парадокс, все правильно, — проворчал Брайс. — Такой же, как парадокс путешествия во времени. Скажем, человек живет сейчас и отправляется в прошлое. Не правда ли, это означает, что он всегда существовал в прошлом. Но как он может вернуться туда, где он всегда был?
Руфи встала и испуганно посмотрела на Брайса.
Какое же отношение это имеет к мальчику Орбану? — спросила она.
— Пойми, ты вошла сегодня в другое измерение, — сказал Брайс медленно. — Пойми, это было измерение вне времени — с нашей нынешней точки зрения. Разве вы в каком–то смысле не существуете в том, ином мире с самого сотворения мира этого? Разве вы не застыли в этом мире, не стали его частью с самого начала?
Если кто–то из нашего мира увидел тот мир столетия назад, разве он не отыщет нас здесь? Думаю, отыщет. — Брайс на мгновение замолчал и выглянул в окно спальни Уэйна.
За стеклом начиналось мрачное октябрьское утро. Брайс посмотрел на Уэйна, затем на Руфи, как будто призывая их забыть, что они только что вернулись из совершенно другого мира.
— Вы видели те ужасные королевские часы, движущиеся под небесами! — продолжил он. — Механические устройства повторяют звуки. Предположим, что мальчик, который никогда не должен был оказаться в том мире, попал там в ловушку. Предположим, его крик донесся до самого неба, когда стрелки начали двигаться быстрее.
— Предположим, он выкрикнул свое имя, в гневе и жестокой гордости, безрассудно, не думая, что без этого можно обойтись. Его имя, сейчас и навсегда, задолго до того, как он родился в нашем мире, в наше время, заставило его вечно играть роль в этом вечном мире.
— И? — Уэйн понизил голос до шепота. — Маленького Орбана звали Филипп, но отец не называл его так. У всех хороших мальчиков есть прозвища.
Руфи вскрикнула:
— Нет! О, нет!
— Предположим, королевские часы лишь повторяли имя, — мягко сказал Брайс. — Предположим, мальчик лежал убитым на равнине, и «Король» повторял его имя снова и снова. И маленький мальчик, который напишет «Матушку Гусыню», увидел мир в детских снах и услышал имя. Автор Матушки Гусыни, должно бьггь, был мальчиком, одаренный богатым воображением.
— Вспомните — он видел ужас лишь смутно. У ужаса было имя знакомой птицы. Почему бы не той птицы, которая лежала на равнине, той птицы, о которой все в мире спрашивали: — Кто убил петуха Робина? Не я? Не я?» Все в ужасе, потому что петух Робин был чужаком в этом мире.
— Ты имеешь в виду…
— Уникальность петуха Робина нематериальна, но все это напрямую связано с автором Матушки Гусыни. Он представил себе остальное, протестующие голоса, всеобщий ужас и раскаяние. Он сочинил об этом фантастические детские стихи.
Брайс взглянул на Руфи.
— Теперь ты знаешь, кем был петух Робин? — спросил он.
Рут приблизилась к Уэйну, прежде чем заговорить, как будто она не могла остаться наедине с таким грузом ужаса и с такой тяжестью на сердце.
— Отец называл его Робин! — прошептала она. — Робин! Робин! Мальчик Орбан — он и был Петухом Робином!
Темное пробуждение
Эго было подходящее место для встречи с чаровницей. Длинная полоса пляжа с песчаной дюной, возвышающейся поодаль, высокий белый шпиль и отражающие солнце крыши маленькой деревеньки в Новой Англии, которую я только что покинул, чтобы окунуться в море. У меня был отпуск — это всегда хорошее время, чтобы задержаться в гостинице, которую ты сразу полюбил, поскольку ни одно неприятное замечание не сопутствовало твоему прибытию с изношенным и потрепанным чемоданом, а ты сразу увидел дубовые панели, которым был век или даже больше.
Деревня казалась сонной и неизменной; это было просто потрясающе посреди лета, когда ты насытился шумом города, дымом, суетой и невыносимыми посягательствами бригады «сделай одно», «сделай другое».
Я увидел ее во время завтрака, она была с двумя своими маленькими детьми, мальчиком и девочкой, которые занимали все ее внимание до тех пор, пока я не сел за соседний столик и не посмотрел прямо на нее. Я не мог не сделать этого. На дефиле гламурных моделей все взгляды были бы прикованы к ней. Вдова? — думал я. Разведенная? Или — я отгонял эту мысль — счастливая замужняя женщина, которую не волнуют случайные взгляды?
Конечно, это было невозможно выяснить. Но когда она подняла взгляд и увидела меня, она слегка кивнула и улыбнулась, и на мгновение все показалось неважным, кроме страха, что она слишком красива и что мой взгляд откроет мои сокровенные мысли.
Вновь прибывших в маленьких деревенских гостиницах часто приветствуют благожелательной улыбкой и кивком, только чтобы успокоить их и заставить почувствовать, что они совсем не чужаки. Я не обманывался на этот счет. Но все же…
Встретив ее сейчас, между дюной и морем, опять вместе с детьми, я был не готов к продолжению знакомства; разве что еще одна улыбка и кивок ожидали меня. Я появился из–за дюны, возникнув так внезапно, что она могла испугаться и поприветствовать меня просто от удивления.
Она подняла руку, махнула мне и окликнула:
— О, привет! Я не ожидала увидеть никого из гостиницы здесь так рано. Вы мне можете помочь.
— Каким образом? — спросил я, стараясь выглядеть не столь взволнованным, каким я был на самом деле; я преодолел разделявшее нас расстояние, сделав несколько не слишком поспешных шагов.
— Я только что довольно глубоко порезала руку об острую, как бритва, раковину, — ответила она, — Но меня это мало волнует. Просто… огромная глупость с моей стороны, что у меня нет носового платка. Если у вас есть…
— Конечно, — сказал я, — Мы сейчас же перевяжем рану. Но сначала вам лучше дать мне на нее посмотреть.
Ее бархатно–нежная рука лежала в моей руке — такая прекрасная, что вначале я едва заметил порез на ладони. Он немного кровоточил, но не сильно, хотя это была не совсем царапина. В одно мгновение я дважды обернул платок вокруг ее ладони и туго завязал узел чуть ниже запястья.
Должно помочь, — сказал я. — На первое время. Если вскоре вы не вернетесь в гостиницу, то можете снять повязку, когда остановится кровотечение, и облить рану морской водой. Она — лучший антисептик. Ржавый гвоздь и морская раковина — с точки зрения антисептики несходны.
Вы мне очень помогли, — сказала она, казалось, не обращая внимания, что я не спешил отпускать ее руку.
Я вам так благодарна, что даже не могу сказать.
Дети ерзали, повернув носки внутрь, укоризненно смотря на мать, на меня и снова на нее. Нет ничего, что возмущает детей больше, чем полное пренебрежение, когда знакомство — дело нескольких секунд. Пропасть, которая зияет между ребенком и взрослым, иногда может расшириться до невероятной степени из–за одного–единственного жеста, и большинство детей довольно умны, чтобы понять, когда их лишают полезного опыта без особой на то причины.
Казалось, внезапно она поняла, что она не смогла даже представиться, и она быстро исправилась.
— Меня зовут Хелен Ратборн, — сказала она. — Когда мой муж умер, я не думала, что когда–нибудь снова окажусь в гостинице. Я чувствовала, что приезд сюда вернет… что ж, очень многие вещи. Но я действительно люблю это место. Здесь все неотразимо очаровательно. Дети тоже его обожают.
Она похлопала сына по плечу, подхватила прядь развевающихся на ветру волос дочери и накрутила их на палец.
— Джону восемь, а Сьюзен шесть, — сказала она. Джон маленький исследователь. Когда он отправляется на поиски приключений, все земли очень далеки; не важно, как близки они географически.
Она улыбнулась.