Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 22)

Барабанная дробь теперь приближалась. Звуки были совсем не похожи на музыку аборигенов или на какие–то сообщения, передававшиеся барабанами глубоко в джунглях Африки и Южной Америки. Они казались простыми — и в то же время сложными.

Почему–то это насторожило Дормана.

Тлана подошла ближе к Эймсу, и теперь они оба стояли, глядя на равнину впереди, неподвижно и внимательно, как будто боялись, что малейшее движение может сделать их слух менее острым.

Звук стал почти оглушительным, когда широкий участок равнины впереди заполонили движущиеся фигуры. Их внезапное появление, решил Дорман, должно означать, что склон скрывал какую–то более или менее глубокую низину.

Теперь люди столпились на вершине; они были уже не просто темными силуэтами на фоне неба. Барабанщики, казалось, шли быстрее, но и остальные двигались достаточно быстро.

Они были не так высоки, как думал Дорман, руководствуясь только их следами. Ни один из них не был меньше шести с половиной футов в высоту, а большинство — значительно выше. Их было пятьдесят или шестьдесят, и солнечный свет блестел на их каменных орудиях длинных и тонких, по форме напоминавших копья, и других, коротких, похожих на топоры, привязанные к запястьям полосками кожи. Барабаны были огромными, и такими же были люди, которые их несли, их массивные кулаки поднимались и опускались, как будто они били по наковальням, создавая некие невидимые скульптуры в такт стуку пальце.

Лица поразили Дормана сильнее всего. Это были почти первобытные люди времен рассвета человечества — если можно доверять музейным реконструкциям — и они нимало не походили на кроманьонцев. Почти также поразительным показалось и их одеяние. Некоторые почти ничего не носили, другие прикрывались тонкими меховыми шкурами, охватывавшими поясницу. Другие носили клочковатые меха, которые вряд ли защищали от холода, потому что скудная одежда оставила плечи обнаженными, а нижние конечности были и вовсе голыми.

Они так отважно бросали вызов холоду, что Дорман испугался, когда сократилось расстояние, отделявшее варваров от Эймса — который по какой–то непонятной причине шел по равнине прямо к ним: Дэвид подумал, что эти существа могут быть такими же хладнокровными и неуязвимыми во всех отношениях.

Эймс находился в десяти футах от барабанщиков, которые продвигались колонной по двое; Харви резко остановился и поднял руки. Дорман вдруг осознал: Эймс по глупости предположил, будто жест дружбы, примитивный по своему происхождению, окажется универсальным.

Было слишком поздно кричать, что он совершает ужасную ошибку, что это жест может означать множество вещей, что существовали первобытные племена, которые предпочитали верить, будто данный жест означает вызов, готовность вступить в борьбу со смертью или смертное оскорбление.

Беспокойство Дормана усилилось, когда он увидел, что все барабанщики перестали двигаться и отбивать ритм. Позади них тоже воцарилась тишина, вся равнина замерла в неподвижности.

Тлана, казалось, разделяла его тревогу, потому что теперь в ее глазах было еще больше страха, чем в тот момент, когда она впервые увидела барабанщиков и людей с каменным оружием, которые толпой шли через перевал.

Все произошло так неожиданно, что поначалу Дорман даже не мог поверить: то, чего он боялся, произошло на самом деле. Один из самых высоких воинов — из–за барабанов Дэвид не мог не думать о них как о воинах или о первобытных охотниках — прошел мимо барабанщиков и встал лицом к Эймсу; во взгляде его тлела едва сдерживаемая ярость. Каменный топор висел в руке, резко согнутой в локте; кулак был плотно сжат.

Человек был почти семи футов ростом и держался как предводитель. Вдруг его рука взметнулась — вместе с топором — и обрушилась на голову Эймса.

Топор пронесся в нескольких дюймах от черепа Эймса, но кулак опустился на правую сторону его головы и отбросил Харви в снег.

Дорман стряхнул оцепенение, которое ненадолго им овладело, и бросился по снегу туда, где лежал Эймс, безжизненный, неподвижный. Тлана изо всех сил вцепилась в его руку.

— Нет, подожди! — умоляла она. — Ты только убьешь себя, а он бы этого не хотел. Вспомни, что он сказал: «Джоан была мудра и не стала не сражаться». Выждав, ты сможешь сделать больше для его спасения.

Ее голос сорвался, на мгновенье, а затем она продолжила с еще более дикой настойчивостью.

Он начинает двигаться. Дай ему подняться. Он поймет, что делать. Мы не должны их злить.

Дорман не обратил бы внимания на ее совет; он чувствовал, что может сделать больше, чем человек, сваленный таким жестоким ударом, он может остановить высокого воина — но времени на это не оставалось. Эймс пролежал на снегу не более нескольких секунд; поднявшись, он поднял руку и эхом повторил слова Тланы.

Не подходите оставайтесь там, где вы есть! — кричал он. — Мы должны убедить их, что мы не опасны.

У Дормана промелькнуло в голове: очень сомнительно, что высокий воин мог опасаться Эймса; за спиной варвара стояло множество соплеменников, а Эймс был явно беззащитен. Очевидно, жест, который сделал Эймс, разозлил его. Но теперь Эймс не был застигнут врасплох, и это, по крайней мере, заставило его выкрикнуть слова, на которые, кажется, стоило обратить внимание. Эймс вооружился тем единственным, что у него оставалось — терпением и хладнокровием; он понимал, что стоявший перед ним великан должен немного успокоиться.

В противном случае — смерть, быстрая и безжалостная; наверняка и Тлану не пощадят.

Восхищение и уважение Дормана по отношению к Эймсу возросло, когда он увидел, как большой человек обходил Харви. Эймс качал головой, разводил руками, изображая беззащитность, указывал высокому воину, что он не носил другого оружия, кроме лука, висевшего на спине; демонстрируя это, он распахнул свое меховое одеяние. Дорман уловил блеск металла и понял, что это пистолет. Но ему показалось, что высокий воин вряд ли сочтет его оружием.

Или все–таки… Конечно, он этим озадачен, и если у него возникнет мысль, что перед ним какая–то смертоносная громовая палка…

Сомнения Дормана сменились облегчением, когда он увидел, что высокий воин позволили Эймсу опустить одежду и прикрыть кобуру пистолета, висящую на талии; он не пожелал осматривать оружие.

Возможно, он боялся прикоснуться к нему, но убедил себя, что, если бы металл был по–настоящему опасен, Эймс не спрятал бы его от врага. Невозможно предугадать, как механическое приспособление — да и любой металлический предмет — будет воспринято в культуре каменного века, когда с ним столкнется разум, не способный представить металл в другом состоянии, кроме естественного.

Эймс продемонстрировал свое бессилие спокойно и смело, позволив воину увидеть, что он подчиняется обстоятельствам только потому, что у него нет выбора. Он встретился с взглядом воина, не проявляя страха, и хотя, будучи обычным человеком, он вряд ли мог не испытывать опасений, но все же продемонстрировал величайшее самообладание.

Вполне возможно, что существовали люди, которые любили жизнь, но на самом деле совершенно не боялись смерти. Этого нельзя исключить, но почему–то Дорман не думал, что Эймс был таким человеком. Он никогда не встречался и не разговаривал с такими людьми, и вряд ли можно было сказать, что он сам испытывает подобные наклонности. Стоять перед лицом смерти, сохраняя хладнокровие, и не тревожиться о том, когда настанет твой последний час — это две совершенно различные вещи. Теперь высокий воин отошел на несколько шагов от Эймса и начал ходить взад и вперед. Он не сводил глаз с Харви, но бросал случайные взгляды в сторону Дормана и Тланы, как будто проверяя, что они не попытаются сбежать.

Это движение чем–то напоминало хождение взад–вперед человека двадцатого века, погруженного в свои мысли, не способного решить какую–то неприятную проблему — хотя сходство могло быть чисто внешним. Но постепенно положением изменилось и усложнилось: высокий воин перестал расхаживать по прямой линии, он стал медленно обходить Эймса, не один, а полдюжины раз, по–прежнему не сводя глаз с Харви.

Может, это значит, нервно подумал Дорман, что высокий воин исполнял своего рода магический ритуал — предназначенный, возможно, для изгнания опасных злых духов из тел чужаков? Это было достаточно распространенной практикой среди индейских племен в бассейне Амазонки и в других местах, но это, казалось, плохо согласовывалось с предшествующим поведением воина. Если бы он боялся, что Эймс одержим демонами, стал бы он рисковать, сбивая его с ног ударом, прежде чем выгнать духов? Для первобытного ума не было более надежного способа вытолкнуть злых духов из тела одного человека и заставить их броситься в тело другого — вот неизбежный результат такого акта насилия.

Дорман вдруг решил, что высокий воин просто кружил вокруг Эймса, стараясь наблюдать за ним со всех сторон, пытаясь убедиться, что он не совершил ошибки, отказавшись убить противника.

Сейчас на равнине началось движение, беспокойство усилилось, и стало очевидно, что даже вождь племени мог вызвать нетерпение и недоверие, если он слишком долго не мог принять решение.

Если жест дружбы Эймса можно было неправильно истолковать, то нельзя было ошибиться в том, что означал жест высокого воина, переставшего расхаживать вокруг Эймса.