Фрэнк Херберт – Зеленый мозг. Долина Сантарога. Термитник Хеллстрома (страница 73)

– Дженни, тебе известно, что меня пытаются прогнать из долины? – спросил он.

Тишина.

– Дженни!

– Да, я здесь.

Вновь тон – обычный, слегка отстраненный.

– И это все, что ты хотела сказать? – Он не мог сдержать гнева, и голос выдал его.

– Гилберт, – начала Дженни и запнулась. – Может быть, – продолжила она после паузы, – было бы лучше… если бы ты ненадолго… уехал.

Под обычным тоном, которым говорила Дженни, Десейн уловил напряжение.

– Дженни! Сейчас я еду на стоянку в Сэнд-Хиллс и буду жить в своем фургоне. Там они меня не достанут.

– Гилберт! Не нужно этого делать!

– Ты хочешь, чтобы я уехал?

– Я… Прошу тебя, Гилберт! Поговори с дядей Лоренсом.

– Я поговорил с дядей Лоренсом.

– Пожалуйста! Ради меня!

– Если захочешь увидеть меня, приезжай в Сэнд-Хиллс.

– Я не смогу!

– Не сможешь?

Чем они на нее надавили?

– Прошу тебя, – взмолилась Дженни, – не заставляй меня объяснять!

Поколебавшись несколько мгновений, Десейн произнес:

– Хорошо, Дженни, Мне нужно подумать и принять решение. Я вернусь, когда сделаю это.

– Пожалуйста, Гилберт, будь осторожен.

– В связи с чем?

– Просто – будь осторожен.

Тяжелый пистолет давил Десейну на бедро, и он подумал об угрозе, которую таила в себе долина. Но в чем заключалась эта угроза? Она не имела формы. Как стрелять по бесформенной цели?

– Я вернусь, Дженни, – сказал он. – Я люблю тебя.

Дженни заплакала. Десейн отчетливо слышал ее рыдания, пока она не положила трубку.

Чувствуя, как гнев сводит судорогой его мышцы, он вернулся к машине, объехал патрульный автомобиль и, сопровождаемый Марденом, двинулся по восточной дороге. Ну и пусть этот сукин сын тащится за мной, думал Десейн. Ему казалось, будто он находится во власти безумия, но где-то в глубине души понимал, что поступает правильно. Надвигается, как он полагал, момент истины. Ну и пусть! В момент истины мы получаем ответ на все вопросы.

По бетонному мосту Десейн пересек реку, заметив слева, среди деревьев, несколько теплиц. Дорога тянулась через ряды посадок, после чего стала пересекать заросли кустов, основной массив которых составляли мадрона и мескит. Кусты закончились, и ландшафт вновь приобрел иные очертания – вдали открылись поросшие деревьями высоты, между которыми высились холмы, опушенные искривленным кустарником и сорняками. На пустых от растительности местах, в низинах, притаились озерца мертвой черной воды, источавшей удушливый серный запах.

Десейн сообразил – это и есть Сэнд-Хиллс. Справа от дороги стоял сломанный указатель – табличка, свисающая с одного из двух столбов. Другой указатель, чуть дальше, накренился.

Сэнд-Хиллс. Общественная стоянка.

Следы колес вели через песок к огороженной зоне, в дальней стороне которой находилось небольшое здание без дверей, а по краям вытянулся ряд разваливающихся каменных очагов.

Десейн свернул в сторону парковки. Раскачиваясь на ухабах, «Кемпер» въехал в огороженную зону и остановился возле одного из очагов. Десейн огляделся.

Местечко оказалось вызывающе убогим.

Звук автомобильного двигателя заставил Десейна посмотреть налево. Патрульная машина Мардена припарковалась возле «Кемпера». Капитан высунулся в открытое окно:

– Зачем вы сюда приехали, Десейн?

– Эта стоянка принадлежит штату, – ответил Десейн. – По закону я имею право тут остановиться.

– Не пытайтесь меня перехитрить!

– Если у вас нет законных оснований воспрепятствовать этому, я здесь припаркуюсь.

– В этом захолустье?

– После Сантарога это местечко кажется весьма гостеприимным.

– Чего вы добиваетесь?

Десейн промолчал.

Марден выпрямился. Десейн видел, как побелели костяшки его пальцев. Наконец капитан вновь выглянул из окна машины, посмотрел на Десейна и прорычал:

– Отлично, мистер! Считайте, что вы прибыли на собственные похороны.

Патрульный автомобиль рванулся вперед, развернулся, выбрасывая фонтаны песка из-под колес, вывернул на шоссе и умчался в сторону города.

Прежде чем выйти, Десейн подождал, пока осядет пыль. Выбравшись из кабины, он залез в фургон и проверил свой неприкосновенный запас – бобы, порошковое молоко и яичный порошок, упаковка сосисок, бутылка сиропа и полкоробки смеси для оладьев, кофе, сахар. Вздохнув, он сел на койку.

Окно напротив открывалось на песчаные холмы и дом без дверей. Десейн потер лоб. Где-то в глубине черепа, за глазами, притаилась боль. Она пульсировала и в травмированной голове. Безжалостный свет, заливавший убогие холмы, вызвал в нем приступ стыда и раскаяния.

Впервые с того момента, как он направил свой «Кемпер» в сторону долины, Десейн принялся анализировать свои поступки. Все, что он делал, несло в себе оттенок сумасшествия. Это был какой-то безумный танец, где в качестве его партнеров выступали Дженни, Марден, Бурдо, Пиаже, Уилла, Шелер, Нис… Да, это было сумасшествие, однако в нем присутствовала определенная логика, а столкновения Десейна со смертельными опасностями, каждая из которых едва не стоила ему жизни, добавляли особый колорит этому ощущению величественного абсурда. И самой значительной чертой этого мира бессмыслицы была машина Джерси Хофстеддера.

Десейн чувствовал, что все это время находился под водой и теперь восставал из глубины, чтобы честно и открыто столкнуться с самим собой и с тем, что происходило в его нынешней жизни. Словечко «мы», услышанное им из уст Дженни, уже не пугало его. Это было «мы» пещер и Джаспера, «мы», терпеливо ожидавшее его решения.

Да, решение обязан принять он, и только он. Неважно, как изменила его сущность та субстанция из залитых тусклым красным светом пещер. Он должен на что-то решиться или же безумный танец последних дней будет лишен всякого смысла.

Я все еще боюсь, сказал Десейн себе, что «мерцание в глазах» отправит меня к конвейеру, возле которого эти зомби занимаются упаковкой продукции от Джаспера.

Терзаясь мыслями, с бешеной скоростью проносившимися в его сознании, Десейн выбрался из фургона и встал на песчаную дорожку, пышущую полуденным жаром. Одинокая ворона пролетела так низко, что он услышал, как ветер свистит в ее оперении.

Странно, что ворона одна; вороны – стайные птицы. А эта – одинока, совсем, как он. Десейн подумал: если я приму решение не в пользу долины, я таким и останусь – одиноким созданием, не знающим чувства единения с другими людьми.

Проблема заключалась в том, что глубоко внутри он ощущал настоятельную необходимость предоставить тем, кто его нанял, честный доклад. К этому понуждали его сила и ясность ума, обеспеченная Джаспером. Это же велел ему долг. Если в докладе он утаит или упустит что-то, это будет не совсем честно. А нечестным Десейн быть не мог – это разрушило бы его представление о самом себе. Он ревниво относился к собственной идентичности и не мог пожертвовать даже самой малой ее частью.

Его идентичность, так хорошо ему знакомая, но увиденная как бы заново, гораздо более ценная, чем что бы то ни было на свете, висела сейчас на Десейне тяжелым грузом. Он вспомнил сделанные с помощью Джаспера открытия, все разнообразие связанных с ним переживаний, которые привели его сюда, в высшую точку кризиса.

Недавнее прошлое, когда Десейн мог позволить себе пребывать в состоянии беззаботного неведения, окутывало его как туман, способный бросить в дрожь среди жаркого дня. И Десейн действительно дрожал. Как было бы комфортно, размышлял он, вообще не принимать решений. Как это соблазнительно – позволить той змееподобной сущности, что таится в глубинах его сознания, поднять свою древнюю седую голову и поглотить то, что не дает ему покоя.

Теперь люди долины виделись ему почти олимпийскими богами – они стояли перед ним призрачными рядами, по ранжиру. Властители изначального и первичного; они что, испытывают его, Десейна?

Но почему тогда Дженни сказала, что не посмеет сюда приехать?

И почему в долине нет детей?

Холодный, аналитический ум Десейна взвесил объекты его размышлений и нашел баланс неудовлетворительным. Не исключено, что часть тревожащих его мыслей принадлежит Джасперу. Но к какому бы решению Десейн ни склонялся, в центре стоял главный вопрос: «Где та точка опоры, утвердившись на которой я мог бы определить: это – так, а это – иначе»?

И никто не был в состоянии помочь ему в нахождении этой точки. Его уделом был одинокий поиск. Если он предоставит группе Мейера Дэвидсона честный доклад, Сантарога будет обречена. А если солжет, то поселит в своем сознании раковые клетки, и они станут разъедать его изнутри.

Впрочем, ему все-таки удалось отрезать себя от долины. Он вспомнил посылку, которую отправил Селадору. Именно здесь начался разрыв с долиной.

Хотя это был всего лишь жест. Жест символический. Даже если посылка дойдет, тот Джаспер, что в ней находится, выветрится, исчезнет. Для Десейна это был жест отказа от той части собственного «я», которая принадлежала долине.

Интересно, Бурдо делал то же самое? Какими, любопытно было бы узнать, посылками отец Уиллы обменивался с Луизианой?