Фрэнк Херберт – Капитул Дюны (страница 92)
– Мы – потомки людей, совершавших отвратительные поступки, – сказала женщина. – Мы не любим признавать, что наши предки были настоящими варварами. Но Преподобная Мать должна это признать. У нас нет иного выбора.
Мурбелла научилась задавать вопросы мысленно.
Мы отпрыски победителей. Мы – их потомки. Победы зачастую доставались дорогой моральной ценой. Варварство не самое подходящее слово для тех злодеяний, которые совершали наши предки.
Мурбелла ощутила прикосновение знакомой руки к щеке.
Сквозь боль она почувствовала промежутки, разделяющие жизни, проснувшиеся в ней. Вещи оставались.
– Это только то, что ты способна воспринять сейчас, – произнес бестелесный голос. – Другие придут позже, когда ты окрепнешь… если выживешь.
Из глоток других лиц в памяти исходил нескончаемый стон и вопль. Жалобы:
Мучительная боль нарастала. Ее невозможно избежать. Каждый нерв был объят пламенем. Мурбелле хотелось кричать, плакать, изрыгать проклятия, просить помощи. Все происходящее висело на тонкой ниточке призрачного существования. Ниточка может лопнуть!
Нить вытягивалась. Она вот-вот порвется! Сопротивляться бесполезно. Безнадежность. В теле не осталось ни одной мышцы. Да они больше не нужны Мурбелле. Была только боль. Это был ад… нескончаемый ад, который будет преследовать ее и тогда, когда порвется проклятая нить жизни. Языки пламени распространяются по нити, лижут сознание.
Рука потрясла ее за плечо.
Нить перестала натягиваться. Она потянулась назад, сжалась. Она сама превратилась в маленькую сосиску, средоточие такой боли, которая не могла существовать больше нигде и никогда. Чувство
– Ты видишь? – спросил чей-то голос.
Это не совсем зрение. Просто отчужденное восприятие других. Других сосисок. Другая Память прячется в шкуру потерянных жизней. Эти жизни протянулись друг за другом в виде поезда, длину которого она не могла определить, но ей приходится тащить этот страшный поезд за собой. Светлый туман. Иногда он рвется, и в провалах возникают видения событий. Нет… это не события сами по себе. Это память.
– Ты видишь, что делали наши предки, – сказала женщина-проводник. – Они обесценили ругательства, которые кажутся тебе страшными. Не стоит извинять их временем, в котором они жили. Помни: на свете нет невинных агнцев!
Она не могла различить ни одну из этих жизней, узнать их в лицо. Все превратилось в блики и отражения, рвущийся туман. Где-то впереди была слава, которую, как она знала, ей предстояло обрести.
Вот и все. Как все будет славно теперь!
Но где же это ощущение славы?
Чьи-то губы коснулись ее лба, рта.
Агония отступила. Только теперь она поняла, что пережила боль, для описания которой в человеческом языке не существует подходящих слов. Агония? Она притупила психику и переплавила ее самое. В Агонию вступил один человек, а вышел из нее другой.
Нет ответа.
Откуда-то со стороны раздался голос невидимой Одраде:
– Снимите с нее эту одежду. Принесите полотенца. Она плавает в поту. Принесите достойное платье.
Послышалась суета, потом снова раздался голос Одраде:
– Мурбелла, я рада сказать тебе, что ты с честью преодолела этот трудный путь.
Какое воодушевление в ее голосе. Чему она так радуется?
Но женщина с пульта управления челноком куда-то ушла.
Мы передаем бога нашего домашнего алтаря от поколения к поколению: это наше послание человечеству в надежде на его возмужание. Больше всего похожа на домашнюю богиню отступница Преподобная Мать Ченоэ, бюст которой с незапамятных времен занимает нишу в моем кабинете.
C некоторого момента Айдахо начал считать свои способности ментата своеобразным убежищем. Мурбелла оставалась с ним только тогда, когда это позволяли их с Дунканом обязанности. Он занимался совершенствованием оружия, а она привыкала к своему новому статусу.
Она не лгала другу и не пыталась доказать ему, что не чувствует никакой разницы между прошлым и настоящим их положением. Однако он чувствовал, что их разъединяет какая-то сила, и узы, связывающие их, натянулись до предела, готовые вот-вот разорваться.
– Сестры научили меня не делиться сердечными тайнами. В любви Сестры усматривают большую опасность. Интимность угрожает. Глубокая чувствительность отупляет. Нельзя давать никому палку, которой тебя могут побить.
Она думала, что ее слова ободряют его, но он слышал в них продолжение внутреннего спора.
Он видел, как часто мучает ее Другая Память. По ночам с уст Мурбеллы срывались загадочные слова:
– Зависимость… групповая душа… пересечение живого сознания… Говорящие Рыбы…
Она охотно рассказывала ему о значении этих слов.
– Пересечение? Каждый чувствует связующие пункты в разрывах естественного течения жизни. Смерти, расставания, наполненные обыденностью промежутки между великими или значительными событиями, рождения…
– Рождение – это разрыв?
Они лежали в постели, в спальне было темно, не горел даже циферблат часов, однако видеокамеры работали – их питали какие-то другие, неведомые источники энергии, может быть, любопытство Преподобных Матерей…
– Ты никогда не думал о рождении как о разрыве? Сестры находят это удивительным.
Говорящие Рыбы, еще одно откровение, которое буквально очаровало Преподобных Матерей Бене Гессерит. Они давно это подозревали, но теперь получили подтверждение с помощью Мурбеллы: демократия Говорящих Рыб выродилась в автократию Досточтимых Матрон. В этом больше не было никаких сомнений.
– Тирания меньшинства, рядящегося в тогу большинства, – ликующим тоном говорила по этому поводу Одраде. – Падение демократии. Либо она пала под тяжестью своей собственной избыточности, либо ее пожрала бюрократия.
В этом суждении Айдахо слышал явственное влияние Тирана. Если у истории есть повторяющиеся паттерны, то это один из самых ярких образчиков. Бьют барабаны повторения. Сначала Гражданская Служба: закон о ней маскировал ложь о том, что это единственный способ исправить недостатки демагогической болтовни, процветающей в прогнившей государственной системе. Потом следует концентрация власти в местах, недосягаемых для рядовых избирателей. И наконец, наступает царство аристократии.
– Бене Гессерит – это, пожалуй, единственная организация, которая впервые в истории создала полновластное жюри, – говорила Мурбелла. – Жюри не слишком популярны среди профессиональных законников. Жюри – это противопоставление закону. Члены жюри могут игнорировать мнение судей.
Она рассмеялась в темноте.
– Улики! Доказательства! Что такое улика, как не вещь, наличие которой тебе разрешают принять? Вот о чем заботится закон: о тщательно управляемой действительности.
Эти слова предназначались для того, чтобы отвлечь его, показать новую власть, которую Мурбелла получила вместе с вступлением в Орден Бене Гессерит. Слова о любви звучали холодно и фальшиво.
Айдахо видел, что это тревожит Одраде почти в такой же степени, как вызывало его собственное недовольство, но Мурбелла не замечала ни того, ни другого.
Одраде пыталась ободрить Дункана:
– Каждая новообращенная Преподобная Мать должна пройти период адаптации. Временами они становятся маниакальными. Они осваиваются с почвой, на которой оказались!
– Это первый закон бюрократии, – говорила между тем Мурбелла.
– Расти до пределов доступной энергии! – В тоне действительно слышалась маниакальность. – Используй для этого любую ложь, ее ценой можно решить любые проблемы.
Она повернулась к нему лицом, но не для того, чтобы заняться любовью.
– Досточтимые Матроны разыграли весь этот рутинный спектакль как по нотам! Они ввели даже общественную систему безопасности, для того чтобы успокоить массу, но вся энергия накапливалась в их банках.
– Мурбелла!