Фредерик Пол – Дитя звезд (страница 18)

Потом вдруг его оставили в покое. Без предупреждения. Он ждал, что попадет в тюремную камеру. Но вместо этого оказался в парке отдыха для миллионеров.

Под ногами был сплошной травяной ковер, он щурился от блеска теплого карибского солнца, которое уже клонилось к закату. Он стоял в обширном парке среди деревьев и уютного вида домиков. Он сделал шаг, потом что-то вспомнил и вернулся к охраннику.

— И что я должен делать? К кому мне обратиться, чтобы зарегистрироваться?

— Ни к кому, — тихо ответил охранник, закрывая дверь. — Больше регистрироваться тебе не придется.

Райленд пошел к воде, сверкавшей в конце широкой Зеленой аллеи. Это направление было не хуже любого другого. Еще никогда в своей жизни он не оказывался в таком положении — без приказов и регистрации. Это успокоило его не меньше, чем перспектива разобранным на запасные части. Новое чувство так поглотило его, что он едва услышал, как его зовут:

— Эй, эй, новенький! Вернись!

Райленд повернулся.

Судя по голосу, звавшему было лет пятьдесят. Самый, так сказать, расцвет. Райленд вообразил себе крепкого, загорелого мужчину, с густой шевелюрой, едва нуждающегося в очках. Фактически впереди у него было еще около сорока приятных лет жизни.

Однако к Райленду, спотыкаясь и хромая, ковылял человек совсем иной внешности, чем та, которую вообразил Райленд. Человек этот был совершенно лыс. (Через мгновение, когда блеснул солнечный луч, Райленд понял, что это не кожа, а пластиковое покрытие.) Ходил он с Помощью высокой, почти до плеча, трости, и держали его в вертикальном положении не ноги из плоти и кости, а протезы. Один глаз заменяла заплата, другой косил — новый кусок пластмассы прикрывал то место, где раньше было ухо.

— Слушайте! Вы только что прибыли? — Голос его был чистым и глубоким.

— Да, только что, — ответил Райленд, с некоторым трудом сохраняя нормальную интонацию. — Меня зовут Стивен Райленд.

— Вы в бридж играете?

Райленд на секунду потерял контроль за выражением лица, но тут же опять овладел собой.

— Боюсь, что нет.

— Проклятье. — Когда мужчина хмурился, было заметно, что у него нет и бровей. — А в шахматы?

— Да, немного.

— Громче говорите. — Мужчина повернулся в сторону Райленда единственным ухом.

— Я сказал «да»!

— Ага, это уже кое-что, — обрадовался мужчина, впрочем, сохранив недовольный вид. — Гм, может, вы научились бы и в бридж? У нас хорошая компания. Без грубостей, чужого не берут и без «обрубков». Я староста в нашем домике, — с гордостью заявил он. — Посмотрите на меня, много еще чего осталось, верно? А я ведь здесь дольше всех.

— Вы хотите сказать, что я могу выбирать, в каком домике поселиться? — медленно спросил Райленд. — Я пока не знаю здешних правил.

— А никаких правил нет. Впрочем, — вздохнул мужчина, — запрещено драться с повреждением органов. Никаких опасных игр — иначе утилизируют целиком, понимаете? Ведь все ваше тело вам уже не принадлежит. Это собственность Плана, и вы должны заботиться о нем. — Он сделал шаг вперед, налегая на трость-костыль. — Ну, так как? По-моему, вид у вас самый подходящий. Послушайте совета, пойдемте со мной. Не слушайте тех, из других домов. Будут хвастаться настольным теннисом! А какой от него прок, если завтра вы не сможете играть в настольный теннис? — Он усмехнулся, обнажив ряд небрежно вставленных искусственных зубов.

Райленд отправился вместе с этим одноглазым, которого звали, как выяснилось, Уайтхарт. Из него вышел бы хороший продавец, к тому же совет его оказался полезным. Райленд уже заметил, что некоторые домики имели нид запущенный, неприглядный, обитатели слонялись вокруг с угрюмым видом. В домике Уайтхарта было, по крайней мере, веселее.

Удивительно, но «Небеса» показались Райленду приятным местом. Еду давали отличную. Продукты только натуральные, никаких эрзацев! (Тело должно быть в хорошем состоянии.) Масса свободного времени. (Пациент всегда должен быть в хорошей форме для операции.) Здесь была даже… свобода. Так, по крайней мере, выразился Уайтхарт. Потом, правда, смутился и не захотел объясняться. Но Райленд понял. «Небеса» оставались тюрьмой, но стены были вне поля зрения. Не было страха за совершение фатальной ошибки — более страшного, чем органбанк, уже не существовало.

Обстановка была превосходная. Домики, разбросанные по густому ковру травы. На зеленых холмах шевелились ветви пальм. Вокруг озера разрослись дубы и кедры, а в озере водилась настоящая рыба. Тропическое небо было вечно голубым, в вышине его оживляли кучки облаков.

Обитатели коттеджа, в котором поселился Райленд и где старостой был Уайтхарт, почему-то называли себя «Президентами Дикси». Никто уже не помнил, какой обреченный на утилизацию выбрал такое название, но давать название домикам стало традицией. «Президенты Дикси», согласно договору, был чисто мужским коттеджем. Но обитатели могли и выбирать — на «Небесах» не придерживались монашеских правил, существовали смешанные коттеджи, оттуда по вечерам слышались жуткие вопли и смех. Это тоже было правом обитателей.

Прислушиваясь вечером к разговорам жильцов коттеджа, Райленд обнаружил несколько вещей, сильно его удививших. Коттедж напротив занимала целая семья. Странно! Семья по фамилии Минтон — какое групповое преступление могла совершить целая семья Минтонов? Что-то здесь было не так.

Райленд хорошо знал принцип, лежавший в основе орган-банка. Ему подробно объяснили этот принцип во время транспортировки в субпоезде — как будто в системе Плана мог быть хоть один человек, не знавший этих принципов с детства. Каждый индивидуум в системе Плана обязан Вносить свою лепту в общее дело на благо всего человечества. Если неумение или нежелание не дают ему выполнить заданную работу, тогда свою долю он должен внести иным способом. Его конечности, внутренние органы и кожа шли на лечение более ценных граждан Плана. Ими заменяли пострадавшие в авариях органы, или части тела, разрушенные болезнью.

Конечно, процесс был намного привлекательнее для реципиента, чем для донора. Но была в нем и своего рода суровая справедливость, и, как подумал Райленд, утешение, помогающее перенести наказание. Благо всего мира было важнее, чем его собственное мелкое благополучие!

И все же…

Одна мысль его весьма беспокоила. Он слышал и знал о многих людях, утилизованных в орган-банке.

Но что-то не мог припомнить, встречал ли он хотя бы раз человека, который получил новые органы.

Теперь, наконец, когда поздно было над этим размышлять, Райленд мог вернуться к загадке трех пропавших дней. Его мучило опасение, что он когда-то действительно обладал секретом, способным преобразить весь План Человека — если бы только он мог вспомнить!

В тот вечер, посмотрев немного, как играют в карты, он прилег на койку и попытался вспомнить, что же тогда произошло. Неужели в дверь его стучали дважды? Первый раз в пятницу, а потом в понедельник? Если в самом деле приходил Хоррок, какое сообщение мог он принести? И даже если бы нереактивную тягу можно было изобрести, какую могла она представлять опасность для Плана? Кто еще, кроме Дондерево, сумел освободиться от власти Машины?

Ответов он найти не мог. Туман в памяти становился только гуще. Даже пухлое, с каким-то извиняющимся выражением лицо доктора Трейла успело немного затуманиться. И Райленд больше не вздрагивал, припоминая, как холодные электроды пристегивались к телу. Он заснул и увидел во сне, что он изобрел нереактивный двигатель.

Это было обыкновенное помело. Сидя верхом на помеле, он летел сквозь джунгли мишурных пятиконечных звезд, по пятам следовал генерал Флимер на пространственнике. Флимер пришпоривал и терзал животное, и оно жутко вскрикивало.

— Подъем! Подъем! Всем вставать!

Райленд моментально проснулся. В конце ему снилось, что он в орган-банке, в мягкой постели, и вдруг оказалось, что это и в самом деле так. Он сел, протирая глаза, глядя на кровать напротив. Она больше напоминала склад протезов, чем кровать нормального человека. На колесном кресле с автономным питанием и мотором были смонтированы около десяти фунтов стальных, медных, резиновых и пластиковых заменителей. Большая часть тела товарища по комнате находилась сейчас не в постели, а в этом кресле.

Комнату с Райлендом делил некогда полный человек с розовым лицом — это было видно по тем местам, которые еще уцелели, — и с неприятным характером. Звали его Аладен.

— Давай, Райленд, — проскрипел он тонким шепотом недавно оглохшего человека. — Ты знаешь порядок. Помоги мне.

— Хорошо.

Времени для утренней поверки и завтрака было достаточно — иначе старожилы коттеджей не успели бы прицепить свои многочисленные искусственные руки, ноги и прочие органы. Как новичок, не успевший лишиться ни одного органа, Райленд имел кое-какие обязанности. Младшие жители орган-банка заботились о старших. Старшими здесь считались не по возрасту, а по времени нахождения на «Небесах». Система была справедливой, и, как объяснили Райленду, она сохранялась благодаря заботе о собственном будущем.

— Увидишь потом сам, — мрачно предрек Уайтхарт. — Вот отрежут от тебя пару кусочков…

С утра разговоры были куда менее дружелюбными и мирными, чем вечером. Странно, подумал Райленд, прислушиваясь. Наверное, обычная раздражительность, свойственная всем людям после пробуждения. Тем не менее, даже несчастные человеческие обрубки, — «корзинки», как их здесь называли, — громко рассуждали в соседней комнате о планах, тщательно выверяя расписание патрульного облета территории геликоптерами охраны. Алден минут двадцать рассуждал о том, что можно было бы уплыть за линию прибрежных рифов, где мог бы ждать верный друг на резиновой лодке — если бы такой друг имелся. Слышать это было и смешно, и грустно. От Алдена оставалось так мало, что собственно нечему было убегать. Но еще вчера вечером в его тоне сквозило полное смирение. «Ты поймешь, сынок, — говорил он Райленду. — Мы все здесь оказались не зря. Мы этого заслужили». Да, как-то одно не сочеталось с другим.