Фредерик Форсайт – День Шакала (страница 19)

На следующее утро он съехал из гостиницы и сел в вагон экспресса «Брабант», следующего в Париж. На календаре было 22 июля.

Этим же самым утром начальник управления активных мероприятий SDECE сидел за письменным столом у себя в кабинете и внимательно изучал два листа бумаги, лежавшие перед ним. Каждый из них представлял собой копию самого обычного донесения агентов других управлений. На каждом документе сначала был напечатан список начальников управлений и отделов, имевших право получить копию этого сообщения. Против его собственной фамилии красовалась карандашная птичка. Оба донесения принес курьер нынешним утром. Обычно полковник Ролан просто пробегал взглядом подобные бумаги, вычленял их суть, которую погребал в глубинах своей необъятной памяти, а потом подшивал в соответствующие папки. Но в каждом из этих двух документов ему неожиданно бросилось в глаза одно и то же слово, которое заинтриговало его.

Первый из поступивших документов оказался внутриминистерским циркуляром-меморандумом службы R3 (Западная Европа), содержавшим сводку донесений, поступивших из их постоянного филиала в Риме. В сводке упоминалось и донесение о том, что Роден, Монтклер и Кассой по-прежнему пребывают в номерах верхнего этажа под охраной своих восьми телохранителей. Указанная троица не выходила из отеля с того самого дня 18 июня, когда она туда вселилась. Филиал службы R3 в Риме получил подкрепление, позволяющее держать отель под круглосуточным наблюдением. Инструкции из Парижа оставались все теми же: не выходить ни на какой контакт и просто наблюдать. Проживавшие в гостинице руководители ОАС установили три недели тому назад порядок общения с внешним миром («см. сообщение службы R3 из Рима от 30 июня») и с тех пор его неизменно придерживались. Эти контакты продолжал осуществлять только Виктор Ковальский. Конец донесения.

Полковник Ролан открыл темно-желтую папку буйволовой кожи, лежавшую у него на столе рядом с косо срезанной гильзой 105-миллиметрового снаряда, служившей объемистой пепельницей и даже ранним утром наполовину полной сигаретными окурками. Глаза полковника, пробегая по строкам рапорта службы R3 от 30 июня, нашли нужный абзац.

В этом месте говорилось, что ежедневно один из телохранителей выходил из отеля и пешком следовал на главпочтамт итальянской столицы. На почтамте один из отсеков стойки корреспонденции «до востребования» был абонирован на имя некоего Портьерса. Очевидно, руководители ОАС решили не пользоваться абонентским ящиком из опасения, что он может быть взломан. Вся корреспонденция для высших руководителей ОАС адресовалась на имя Портьерса и выдавалась курьеру дежурным сотрудником отдела «до востребования» главпочтамта. Попытка подкупить этого сотрудника с тем, чтобы он передал корреспонденцию агенту службы R3, провалилась. Служащий почтамта доложил об этой попытке своему руководству и был заменен работником более высокого ранга. Представлялось вполне вероятным, что теперь все письма на имя Портьерса просматривались итальянской секретной службой, но отдел R3 имел инструкции не обращаться к итальянцам с просьбой о сотрудничестве. И хотя попытка подкупить почтового служащего не удалась, все чувствовали, что пора брать инициативу в свои руки. Ежедневно вся поступившая накануне корреспонденция передавалась одному из телохранителей, личность которого установили, – некоему Виктору Ковальскому, бывшему капралу Иностранного легиона и сослуживцу Родена по Индокитаю. Очевидно, у Ковальского имелись соответствующие поддельные документы на имя Портьерса, которые он предъявлял на почтамте, либо доверенность, которая вполне устраивала почтовиков. Если же Ковальскому надо было отправить письма, он останавливался рядом с большим почтовым ящиком, установленным внутри главного зала почтамта, и ждал. Затем за пять минут до выемки корреспонденции опускал письма в щель и наблюдал, как вся корреспонденция со стороны изымалась из ящика почтовыми служащими и уносилась внутрь почтамта для сортировки. Любая попытка вмешаться в процесс отправки со стороны руководителей ОАС была чревата применением насилия, что совершенно не устраивало Париж. Время от времени Ковальский делал международные звонки с установленных неподалеку телефонов-автоматов, но и в этом случае все попытки заметить набираемый им номер или подслушать разговор не имели успеха. Конец донесения.

Полковник Ролан разжал пальцы, позволяя тяжелой обложке папки снова скрыть ее содержимое, и взял в руки второе из донесений, поступившее сегодняшним утром. Это был обычный протокол полиции города Меца, занимавшейся охраной общественного порядка, в котором говорилось, что при попытке проверить документы во время рутинного обхода баров один из посетителей открыл стрельбу и тяжело ранил двух полицейских. Он был задержан, и в полицейском участке личность его установили. В дактилоскопической картотеке он значился как Шандор Ковач, венгр по национальности, эмигрировавший из своей страны после будапештских событии 1958 года[31]. Ковач, говорилось далее в сообщении из Меца, был известным оасовским головорезом, давно разыскивавшимся в связи с серией террористических актов против видных граждан алжирских городов Бона и Константины, оставшихся верными законному правительству. В те времена он выступал как подручный другого сорвиголовы, пока еще пребывающего на свободе, – бывшего капрала Иностранного легиона по имени Виктор Ковальский. Конец донесения.

Ролан еще некоторое время поразмышлял над связью между этими двумя людьми, продолжая цепочку рассуждений, выстроившихся в его голове в течение предшествующего часа. Наконец он нажал на кнопку переговорного устройства и в ответ на донесшийся из динамика голос секретаря «Oui, топ colonel» сказал:

– Принесите мне досье на Виктора Ковальского. Это срочно.

Поднятое в архиве дело уже через десять минут лежало у него на столе. Еще час полковник тщательно изучал все собранные в нем материалы. Когда же все парижане более скромных занятий высыпали на тротуары, чтобы насладиться обеденным перерывом, полковник Ролан собрал на совещание узкий круг преданных ему людей, в число которых входили его личный секретарь, специалист по подделке почерков из отдела документалистики, расположенного тремя этажами ниже, и двое мордоворотов из состава его личной преторианской гвардии.

– Господа, – произнес он, открывая собрание, – вопреки желанию некоего лица, среди нас отсутствующего, но, тем не менее, с его неизбежным участием, мы должны сочинить, написать и отправить одно письмо.

Глава 5

Поезд, в котором ехал Шакал, прибыл на Северный вокзал Парижа незадолго до обеда. Выйдя на привокзальную площадь, Шакал взял такси, которое и доставило его в небольшой, но в высшей степени комфортабельный отель на рю де Сюренн, неподалеку от ее начала у площади Мадлен. И хотя отель все-таки считался классом ниже, чем только что оставленный им «Англетер» в Копенгагене или «Амиго» в Брюсселе, у Шакала были причины остановиться на время пребывания в Париже в более скромном и менее известном месте. Во-первых, он предполагал прожить здесь дольше, чем в Копенгагене и Брюсселе, и, во-вторых, здесь была куда большая вероятность того, что он может столкнуться с кем-либо, лично его знавшим. Он был уверен: под открытым небом его лицо надежно скрывают большие черные очки, необходимость которых вполне логично объяснялась ярким солнечным светом, заливающим бульвары. Но в коридорах отеля опасность быть узнанным возрастала. Меньше всего он желал, чтобы его кто-нибудь дружески окликнул и назвал по имени в присутствии дежурного администратора, знающего его как мистера Даггена.

Все время своего визита в Париж он старался вести себя так, чтобы не привлекать ничьего внимания. Жил тихо, завтракая у себя в номере кофе с круассанами. В магазине, торгующем изысканными деликатесами и расположенном напротив входа в отель, он купил банку английского мармелада взамен подаваемого к завтраку в отеле джема из черной смородины. Затем попросил отельную прислугу давать ему ежедневно к завтраку именно этот мармелад, а не джем.

Он был изысканно вежлив с гостиничным персоналом, хотя в общении с ними употреблял лишь несколько французских слов, причем произносил их с чудовищным английским акцентом, и вежливо улыбался, обращаясь к кому-нибудь. На задаваемые ему время от времени управляющим отеля вопросы он неизменно отвечал, что всем доволен и благодарен за внимание.

– Мистер Дагген, – сказал как-то владелец отеля своей секретарше, – такой вежливый человек, настоящий джентльмен.

Секретарша искренне согласилась с шефом.

Свободное время вежливый гость проводил в обычных занятиях туристов. В первый же день он купил туристический план города и, сверяясь с заметками в небольшом блокноте, отметил на плане те достопримечательности, которые хотел осмотреть. В последующие дни он посещал их с чрезвычайным рвением, помечая для себя особо выдающиеся архитектурные детали некоторых из них или исторические ассоциации, которые вызывали в нем другие.

Целых три дня он провел, бродя вокруг Триумфальной арки или сидя на террасе кафе «Елисейское», разглядывая саму арку и крыши высоких зданий, окружающих пляс Этуаль[32]. Если бы кто-нибудь в эти дни следил за ним (а такого человека не было), то он бы несказанно удивился, что пусть даже великолепное творение Хауссмана[33] привлекло столь пристальное внимание восторженного поклонника. И никто из тех, кто порой оглядывался на задумчивого и элегантного туриста, потягивающего свой кофе и многие часы разглядывающего здания, не мог даже предположить, что тот мысленно рассчитывает углы стрельбы, расстояния от верхних этажей до Вечного огня, колышущегося под аркой, и шансы стрелка исчезнуть в суматохе паники.