Фрауке Шойнеманн – Генри Смарт, пицца и магические сокровища (страница 10)
А-а-а-а! Что я наделал! Папа идёт по коридору к кухне, я, спрыгнув с дивана, несусь за ним, уже почти перед дверью перегоняю его, но, зацепившись левым плечом за дверной косяк, с размаху грохаюсь лицом на пол.
– Смарт-младший! – изумлённо восклицает отец. Никак не реагируя, я быстро поднимаюсь, бросаюсь к холодильнику и срываю с дверцы флаер. Папа ни за что не должен туда звонить. Достаточно и того, что один человек из нашей семьи по ошибке войдёт в агентурную сеть!
– Это что ещё за фокусы? – Я вижу на лице отца озадаченное выражение. Встав рядом, он кладёт руку мне на плечо. – Дай сюда листок, я посмотрю, что мы можем заказать.
Молча покачав головой, я рву листок на мелкие кусочки. Зачем рисковать!
– Ты что, совсем спятил?! Ты же сам хотел, чтобы я что-нибудь заказал, а теперь ведёшь себя как сумасшедший. Я думаю…
Узнать, что папа думает, я не успеваю, потому что в кухню входит госпожа Урдман. Причём в виде старушки.
– Могу я вам чем-то помочь? – чуть ли не дрожащим голосом спрашивает она.
Я тут же запихиваю листок, или скорее то, что от него осталось, в карман брюк. Отец, отпустив моё плечо, приветственно поднимает руку:
– О, госпожа Урдман! Мы тут как раз обсуждаем, чем сегодня вечером порадовать вас и ваших сестёр. Может, у вас есть какие-то особые предпочтения в еде?
На это пожилая дама ничего не отвечает. Она лишь, не сводя с меня глаз, что-то бормочет себе под нос:
– Всё опять будет так, как я вижу. Дитя укажет нам на сокровище. Кто им владеет – того снедает тревога, у кого его нет – того гложет зависть. Генрих, будь осторожен! Не забывай про луну! Когда она явится полной, ты останешься до голубой. – Она разворачивается и исчезает так же быстро, как и появилась.
– Что это за странный язык? – спрашивает отец, и только сейчас я замечаю, что «ЛОКИ-3000» всё ещё у меня в ухе. А приборчик-то работает безупречно! Переводит даже древнегерманское бормотание. По крайней мере, слова. Что касается смысла, я понятия не имею, что хотела сказать госпожа Урдман. Снедает, тревога, луна, голубой? Спрошу у Хильды, когда встретимся.
Отец качает головой:
– Рекламный листок поминай как звали. Фрау Урдман тоже не особо помогла. Приготовлю-ка я, пожалуй, фирменное блюдо американской кухни, которое нравится всем!
Господи боже, пусть это будет не пирог с маршмеллоу!
Госпожа Скульдмёллер, подняв тарелку, с подозрением принюхивается. Мы сидим вшестером за кухонным столом, который папа облагородил скатертью, свечами и сложенными салфетками. На мне в честь праздника чистая, только что выглаженная рубашка. Хильда явно причесалась и выглядит очень аккуратно, дамы такие же пожилые, как всегда, в кружевных блузках и вязаных кофтах. Может, все эти штуки с возрастом мне и правда померещились. В любом случае сейчас все трое выглядят вполне безобидными старушками.
– И что, это едят руками? – интересуется фрау Урдман.
– Именно так! – подтверждает папа. – Просто кусайте – и всё, госпожа Урдман! Приятного аппетита!
Она откусывает маленький кусочек, опасливо жуёт и, немного подумав, откусывает побольше:
– Хм, действительно неплохо. И это готовят на севере Германии?
– Почему на севере Германии? – ошарашенно переспрашиваю я.
– Разве твой отец не сказал, что этот рецепт появился в Гамбурге?
Я не могу удержаться от смеха:
– Нет-нет, не в Гамбурге. Это называется «гамбургер». Понятия не имею почему.
Госпожа Урдман, проглотив следующий кусочек, улыбается:
– Я могла бы это выяснить, юный Генрих. Нужно только посмотреть, когда…
– Нет, – внезапно восклицает Хильда так громко, что отец вздрагивает, – не нужно. Это совсем не так важно. Правда, Генри? – Она щиплет меня за бок.
– Э-э-э… нет, я… э-э-э… мне это вовсе не интересно.
– Хильда, если твоя тётя хочет узнать, почему гамбургер называется гамбургером, пусть узнает. Мне кажется, это действительно очень интересно. Я тоже не раз задавался этим вопросом, – влезает со своим мнением папа.
– Вот видишь! – говорит явно довольная госпожа Урдман. Откинувшись назад, она закрывает глаза. Вскоре свет лампы над столом, похоже, меркнет, словно кто-то подкрутил в ней регулятор яркости. Хотя у этой лампы нет никакого регулятора – только обыкновенный выключатель. Старинные напольные часы, стоящие в углу рядом с буфетом, бьют семь раз, и каждый удар звучит как-то особенно жутко. А тут ещё и свечи на столе начинают мигать, хотя нет ни малейшего сквозняка. Я чувствую себя не в своей тарелке и жалею, что мы не заказали просто несколько пицц. В Байройте наверняка есть и другие службы доставки пиццы.
Глаза у госпожи Урдман по-прежнему закрыты, и она начинает что-то тихо бормотать себе под нос. Очень тихо. Слишком тихо. По крайней мере, для «ЛОКИ-3000», и я при всём желании не могу разобрать ни слова. Свечи мигают ещё сильнее, и наконец пламя совсем гаснет. Зато от столешницы поднимается светлый туман, покрывая плечи госпожи Урдман словно палантин. Признаюсь, по спине у меня бежит холодок! На сегодня сверхъестественного с меня довольно, и я молю всех богов, чтобы госпожа Урдман сейчас не превратилась в волка.
Хильда закатывает глаза. Судя по всему, она прекрасно знает, что нас ждёт, и далеко не в восторге от этого.
– Прекрати! – шипит она тёте.
Та же продолжает бормотать, да ещё и что-то напевает. Туман сгущается.
–
– Вера! – восклицает Хильда слегка даже растерянно. – Останови её! Нам с людьми и без того проблем хватает!
Теперь туман окутывает и плечи госпожи Вердан-Димитровски. На кухне темно, хоть глаз выколи, только стол чудесным образом светится, и я вижу лицо отца, глаза у него округлились, рот открыт… Подозреваю, что у него возникли некоторые вопросы к нашим хозяйкам!
Госпожа Вердан-Димитровски прикладывает руки к вискам, словно у неё сильно болит голова или ей нужно как следует сосредоточиться. Она тоже напевает какую-то песню:
– Каната нити сплетены, и ты их не распутывай! Молчи и иди!
Последние слова звучат уже не как строчка из песни, а как приказ. Едва она их произнесла, раздаётся громкий стук: папа уронил голову на стол. Брызги кетчупа из бургера, который лежит у него на тарелке, летят в разные стороны. Они попадают мне на белую рубашку, прямо по центру, а Хильда получает несколько брызг в лицо. Повисает жуткая тишина, и туман рассеивается. Я в полной растерянности не свожу глаз со стола. Папа не подаёт признаков жизни.
Глава 9
Время относительно
Это правда
– Вы совсем с ума сошли?! – ору я на Хильду и её тётушек. – Что вы сделали с моим отцом?! Папа, очнись! – Я трясу его за плечо, но он остаётся недвижим. – Папа, пожалуйста, что с тобой?!
– Давай-ка успокойся, – одёргивает меня Хильда. – Ничего с твоим отцом не случилось. Он… э-э-э… просто слегка прикорнул.
– Прикорнул?! Да вы же его в нокаут отправили! Нет, вы совсем чокнутые! Сейчас же разбудите его!
Ох, до чего же я зол! Они не имеют права так делать! Папа по-прежнему лежит головой в тарелке, а точнее – на гамбургере среди листьев салата и нарезанных дольками помидоров, которые он собирался положить на котлетку.
Госпожа Урдман хихикает:
– Будить его вовсе не нужно. Милая Вера сейчас открутит время назад, и всё будет так, словно ничего не произошло.
Я поворачиваюсь к ней, чтобы высказать всё начистоту – и теряю дар речи. Передо мной снова сидит молодая девушка, почти девочка. Да и госпожа Вердан-Димитровски тоже сильно помолодела – думаю, лет на семьсот! Значит, мне всё-таки не померещилось: две из трёх дам явно могут менять возраст. Кстати, все трое, похоже, находят ситуацию немыслимо забавной, потому что не только госпожа Урдман продолжает хихикать, но к ней присоединяются и обе её сестры. Моё терпение лопается:
– Ну хватит! Что значит «словно ничего не произошло»?! Отец столько сил приложил, чтобы устроить для вас хороший вечер – и в благодарность за это он лежит теперь лицом в салате! Объяснитесь, и немедленно!
Смущённое молчание.
– Хильда, ну же – это наверняка имеет отношение ко всей этой фигне с богами и агентами. Просто скажи: твои тётушки тоже замешаны? Чего это они выглядят то старше, то моложе? И что это за ерунда с туманом над столом?!
Хильда откашливается:
– Ты прав, Генри. Мои тётушки не просто три милые старые дамы, хозяйки пансиона. Вернее, они мне даже не тётушки. И зовут их не Урдман, Скульдмёллер и Вердан-Димитровски. Они Урд, Скульд и Верданди – три норны, они прядут…
– Что, все трое прядильщицы? Вот и пряли бы себе, вместо того чтобы вырубать моего отца.
Хильда закатывает глаза, дамы смеются.
– Они норны – наши богини судьбы.
– «Наши» – это чьи?
– Наши, древних германцев, – она на секунду прерывается. – Ах да, ты же не немец, а американец. Не важно, в любом случае у тебя тоже есть германские корни, а значит, они пряли и твою нить.
Какую ещё нить? Я вообще не понимаю, о чём сейчас говорит Хильда. Очевидно, озадаченность написана у меня на лице, потому что следует разъяснение:
– Норны прядут нить судьбы человечества. Они знают, что было, что есть и что будет. Урд – самая старшая норна и отвечает за прошлое, Верданди – норна настоящего, а Скульд ведает всем, что случится в будущем. Некоторым людям они являют своё настоящее лицо, а так выглядят как три старушки.