Франсис Карсак – Так скучают в Утопии (страница 56)
Затем мы поднялись в звездолет, но эта часть визита была, в общем-то, лишена интереса, так как внутренняя отделка только лишь началась: было почти невозможно понять, какой будет жизнь на корабле. Тем не менее у меня сложилось впечатление, что помещения, предназначенные для двигателей и оборудования, были самыми красивыми, тогда как в жилых отсеках все было сведено к строгому минимуму.
Прошли июль и август. События прошлого года мало-помалу стирались из памяти. Я часто видел Руденко, как, впрочем, и других членов будущего экипажа «Ириды», и присутствие русского на Теллусе больше не вызывало ни малейшего любопытства: мы совершенно привыкли видеть землянина живущим среди нас. Газеты регулярно следили за ходом строительства корабля, и общественное мнение уже начинало приходить в возбуждение в ожидании «великого отлета».
По приглашению дяди я провел несколько августовских дней в Больё-Горном, где осмотрел устройство работавшего уже год радиотелескопа. Я мог полюбоваться управляемым параболическим рефлектором диаметром тридцать метров, который и засек исходящие с Ареса передачи, и первыми элементами интерферометра, возводимого для исследования Соля.
Я уже неделю был в Кобальте у родителей, где проводил остатки отпуска, когда как-то вечером Клод позвонил мне по телефону: сообщения на «морзянке» возобновились. Похоже, это был все тот же не поддающийся расшифровке код, но в человеческом происхождении этих сигналов сомнений быть не могло. Как и в прошлом году, земляне прогуливались в окрестностях Ареса, хотя, впрочем, возможно, они оттуда и не улетали.
И все же между этими передачами и прошлогодними имелась заметная разница. Технически, разумеется, то была все та же передача нескольких сотен знаков в секунду, но сами сообщения стали более короткие и не столь многочисленными. Поражала их регулярность: они повторялись каждые восемь часов и двадцать восемь минут. Сам бы я не придал этому факту, не показавшемуся мне примечательным, особого значения, но мой дядя обратил мое внимание на то, что теллусийские восемь часов и двадцать восемь минут в точности соответствуют двадцати четырем земным часам (то есть одним земным суткам). Это стало для нас дополнительным — если такие вообще были необходимы — доказательством земного происхождения этих передач.
— Это свидетельствует еще и о том, — заметил ему я, — что эти передачи предназначены для Земли. Не вижу, как еще можно было бы объяснить эти равномерность и временной интервал: несомненно, на Земле есть приемник, который слушает передачу ежедневно в один и тот же час...
— Верно, — сказал дядя. — Но тогда почему они не используют передатчик, постоянно направленный к Земле? К чему это пустое расточительство мощности с передачей по всем направлениям? Зачем позволять нам принимать сообщения, предназначенные не для нас?
— Не знаю. Но нам неизвестно, в каких условиях происходит переход из одного континуума в другой. Есть ли вообще какой-то смысл у «направления» Земли, когда все происходит в нашей вселенной?
— А вот это хороший вопрос, Жан. Я об этом подумаю.
С тех пор поспешность, с которой шла подготовка к экспедиции, больше напоминала ажиотаж. Раз уж земные корабли снова оказались в нашей вселенной, было решено, что первой целью «Ириды» станет Арес.
С конца ноября, вместе с другими членами экипажа, я смог бывать уже на почти готовом космическом судне. 18 декабря, в строжайшей тайне, Этранж взял на себя управление «Иридой», поднял ее в воздух и минут десять летал на небольшой высоте над долиной Дронны, после чего благополучно посадил звездолет. Еще три недели напряженной работы ушли на исправление различных дефектов, выявленных при этом испытании.
9 января, с ограниченным экипажем на борту, звездолет покинул свою родную хромовскую взлетно-посадочную площадку, поднялся на пятьсот метров, облетел Кобальт и после безаварийного перелета на четыреста пятьдесят километров приземлился в аэропорту Униона. Посреди огромной толпы, я сам присутствовал при его прибытии в столицу: многие плакали от переполнявших их эмоций.
Три дня спустя я все еще был там и наблюдал новый взлет: поднимавшийся очень медленно, почти бесшумно и без малейшего видимого усилия, этот огромный корабль являл собой завораживающее зрелище. Когда под корпусом судна стала видна линия деревьев, что растут вдоль берега Дордони, присутствующие одобрительно зашумели: теллусийское Человечество действительно почувствовало, что наконец овладело Космосом.
На этот раз «Ирида» поднялась вертикально, с ускорением в 0,1
На следующий день Этранж наконец вывел корабль к границам атмосферы, но на высоте в двести километров выявились кое-какие недостатки в герметизации корпуса. Пришлось посвятить еще две недели окончательным доделкам.
30 января «Ирида» взлетела с ускорением 0,1g и спустя четырнадцать часов, облетев Фебу, вернулась!
2 февраля я поднялся на борт звездолета.
Арес
Тридцать шесть человек, теснящихся на ста восьмидесяти кубических метрах жилой площади: переведенная таким образом в цифры, жизнь на «Ириде» не обещала особого комфорта. Не успел я забросить свой скудный багаж в тесноватую каюту, которую делил с Луисом и Морьером, как последний предложил:
— Пойдемте на мостик. Мы не пилоты, конечно, но вполне можем поприсутствовать при отлете в качестве обычных зрителей.
Мостик, то есть командный пункт, разместившийся в возвышавшемся над кораблем прозрачном куполе, представлял собой единственный более-менее просторный отсек корабля.
Тем, кто находился в самой «Ириде», ее взлет едва ли мог показаться зрелищным. Урчание двигателей если и было более шумным, чем урчание автомобильного двигателя, то совсем не намного. Незначительное ускорение поддерживало на борту судна почти обычную силу тяжести. Вначале казалось, что поверхность Теллуса удаляется медленно, затем — все быстрее и быстрее. Через несколько минут небо практически потеряло всю свою окраску, но полюбоваться столь часто описываемым великолепием звезд на черном бархатном фоне я не смог: купол был недостаточно прозрачным, да и в любом случае, окружающее освещение командного пункта позволяло мало что увидеть снаружи.
Зато наше внимание привлекло другое зрелище: по левому и правому борту (как выражался Баркли) сияли Гелиос и Соль; над нами, красноватая со стороны Соля и сверкающая голубоватой белизной со стороны Гелиоса, висела Феба; наконец, прямо у нас под ногами, выглядывая из-за диска, теперь полностью видимого с Теллуса, находилась Артемида. Что касается Селены, то она представляла собой пурпурный диск, наполовину окруженный золотой каймой и расположенный на несколько градусов ниже Гелиоса. Руденко, несчастный землянин, которого его единственная луна и единственное же солнце не приучили к подобной феерии, от восхищения на какое-то время потерял дар речи.
Казалось, планета медленно опрокидывается под нами: «Ирида» уже начала выписывать длинную изогнутую траекторию, которая должна была вывести ее с другой стороны Теллуса поближе к Артемиде. Вскоре, перестав быть видимым сквозь облачную гряду, исчез за горизонтом северный материк. Поверхность экваториального материка от нас скрывал пояс туч.
На то, чтобы добраться до Артемиды и выйти на орбиту, у нас ушло двадцать девять часов. Все это время я старался как можно реже покидать купол, затемненным окнам которого едва удавалось смягчать сияние Гелиоса.
Это был последний вылет «Ириды» перед окончательным отбытием на Арес. Мы сделали несколько оборотов вокруг Артемиды, снимая поверхность огромного спутника на кинопленку. Мы уже знали, что этот спутник обладает довольно плотной и облачной атмосферой. Даже со столь близкого расстояния детали не удавалось разобрать со всей четкостью: невозможно было выявить хоть какой-то намек на жизнь. К тому моменту, как Руденко подал сигнал к возвращению, мы собрали для астрономов крайне скудные данные.
«Ирида» опустилась на взлетно-посадочную площадку Униона (отныне именуемую «центральным астропортом Теллуса») в полдень 8 февраля: шесть дней, проведенные на борту, превратили нас в обученных астронавтов... По крайней мере, мы сами на это надеялись!
Последний общий технический осмотр корабля позволил нам взять три выходных дня. По приглашению Баркли высшее руководство отправилось провести эти последние каникулы в имении, которым американец располагал в Новой Франции, на берегу Везера. Отсутствовал лишь Этранж, которого задержала на корабле его работа.
Тогда-то я и познакомился поближе с семьей Баркли. Этот лейтенант-подводник был весьма примечательным персонажем. Сын американского инженера и француженки, он состоял в далеких родственных связях с моей семьей, так как его мать, урожденная Соваж (как и моя прабабушка), была кузиной моей тети Мартины. Помимо обширных владений, он унаследовал от своих французских предков аристократические манеры и страсть к астрономии. Но в его жилах текла также и норвежская кровь — отсюда и любовь к морю и приключениям. По возвращении из очередного плавания он спешил на свои земли, чтобы вернуться там к жизни