Франсис Карсак – Неторопливая машина времени (страница 4)
Я едва разбираю слова в ее шепоте, сочащемся тончайшей нитью между ее обесцвеченных губ.
— Ну и что?
— Ты что, совсем не понимаешь? Я не смогла, вот и все.
— Материнский инстинкт?
— Можешь смеяться, если хочешь. Да, материнский инстинкт, эта чертова штука, дерьмо проклятое. О, теперь я знаю, кто ты такой. Сначала я забыла, но вот теперь вспомнила. Ты Взгляд. Глаз Науки. В те времена вокруг тебя был поднят такой шум… Ты думаешь, что ты чье-то отражение, чей-то образ? Да ты гораздо меньше, чем образ. Ты даже не образ образа!
Она падает без сознания, оставив меня в одиночестве.
Весь этот мир — один большой опыт.
Я думаю об имени, которое мне дала Сандра. Глаз Науки. В свое время человек осознал, что никогда не сможет посетить миры за пределами Солнечной системы, опуститься на дно океана или проникнуть в атмосферу планет-гигантов. Слишком много неразрешимых технических проблем. И тогда была разработана программа, которая, будучи введенной в компьютер, связанный с различными приборами, позволила создать виртуальную копию человека, его образ, который одновременно играл роль видеокамеры. Никакие внешние условия не могли помешать функционировать этому вездесущему наблюдателю.
На меня нахлынули воспоминания. Электронные цепи, породившие меня, теперь ничего не могут скрыть от меня. Этот компьютер избежал остановки времени. Может быть даже, что он в какой-то степени виновен в случившемся. Оценив ситуацию, он послал меня на пораженную болезнью Землю. Наверное, для того, чтобы иметь свидетеля происходящего в случае — впрочем, маловероятном — если время восстановит свое привычное течение.
Мы оказались в тупике, в слепом меандре потока времени, когда все основы, на которых зиждется реальность, претерпели глубочайшие изменения. Очевидно, поэтому люди, избежавшие стазиса, превратились в волков и овец; поэтому, надо полагать, у моего виртуального образа появилась совесть и он начал постепенно очеловечиваться.
Сандра ошиблась. Я больше не продолжение компьютера, даже не его порождение. Мой создатель потерял контроль надо мной. Став автономным, отныне я приобрел — пусть и в несколько карикатурном виде — способность чувствовать то, что чувствует в подобной ситуации обычный человек.
И теперь я, любящий жизнь, испытываю страдания, видя, как она чахнет, как движется к неизбежному концу. Но я всего лишь отображение созданного машиной изобретения. Благообразная видимость, не имеющая никакой власти над происходящим.
Мне так хочется, чтобы Сандра пришла в себя, чтобы она проявила какую-нибудь, пусть совсем слабую привязанность ко мне, потому что теперь мне необходима дружба, может быть даже любовь. Но как можно требовать от кого бы то ни было, чтобы он проявлял какие-нибудь чувства — конечно, за исключением ненависти — к простой иллюзии?
Я слышу доносящийся издали собачий лай. Мне чудится, что кто-то произносит мое имя, но это, разумеется, всего лишь галлюцинация, вызванная моим состоянием. Я хотел бы, чтобы псы вцепились мне в горло, чтобы они разорвали меня на куски.
Но мне некуда деваться. У меня нет горла, нет тела. Я не могу умереть, если только кто-нибудь не выключит создавший меня проклятый компьютер.
Мое существование будет длиться вечно. Какую-то долю секунды, которая никогда не закончится.
Сандра только что умерла.
Элизабет Вонарбур
Неторопливая машина времени
Путешествуя по вселенным, главное — не заплутать в собственных чувствах.
Он уже не вздрагивает каждый раз, когда звонит колокол, сообщая, что кто-то стоит у ворот Центра. Он давно осознал это, и теперь не сам звук, а скорее удивление, что он не вздрагивает, как всегда было раньше, заставляет его замереть, прервав жест или слово. И еще, пожалуй, возникающее где-то в глубине сознания смутное ощущение потери. Он догадывается, что со временем пройдет и это. Или, может быть, навсегда сохранится ничтожный след, след потери ощущения самой потери?
Вполне возможно, что и нет.
Он уже забыл, когда перестал вздрагивать, но хорошо помнит, когда первый раз осознал это. Как и сегодня, было начало зимы, и так же, как сегодня, стемнело очень рано. Как и в этот вечер, он тогда сидел склонившись над книгой в общем зале; и когда зазвонил колокол, он продолжал спокойно читать. Только необычная тишина, воцарившаяся в помещении после отдаленного удара колокола, заставила его оторвать взгляд от книги. На него никто не смотрел, но руки, только что сновавшие над обрабатываемым материалом, деревом, кожей или тканью, замерли, и резные фигурки застыли в воздухе, повиснув над шахматными досками. В большой печи, облицованной кафелем, громко загудело пламя от порыва ветра; снова раздался звон колокола. Кто-то поднялся, — конечно, это был Тенаден. И тут же вокруг него возобновились неторопливые движения; он же еще долго сидел в оцепенении, уставившись в книгу, но не видя ее страниц. Разумеется, он был захвачен воспоминаниями; конечно, он был немного испуган пропастью, неожиданно возникшей из-за этого движения между его сегодняшним днем и его прошлым, впервые оказавшимся ненужным. Он понял, что потрясен своей неожиданно осознанной независимостью. В его мозгу молнией промелькнула мысль: свобода? И он тут же внутренне отшатнулся от этого слова, словно оно означало предательство.
А если бы это она тогда вошла в общий зал вслед за Тенаденом?
Теперь он улыбается, вспоминая об этой мысли. Но в тот вечер она заставила его окаменеть до возвращения Тенадена, до того, как его спокойный голос возвестил:
— Это стажеры, трое парней и две девушки.
— С ними все в порядке? — поинтересовался кто-то.
— Конечно, группой путешествовать всегда безопаснее, — послышался чей-то комментарий.
Неожиданно он почувствовал, что сейчас для него крайне важно двигаться, говорить. Он сказал (не слишком ли громко прозвучал его голос? Почему-то ему показалось, что все окружающие вздрогнули от неожиданности):
— Так или иначе, настоящая зима еще не началась.
Он поднялся и подошел к печке, чтобы подбросить поленьев в огонь, хотя в этом не было необходимости. Мгновение отстраненности, последовавшее за ударом колокола, уже было всего лишь воспоминанием, хотя и поразительным по яркости, едва ли не обжигающим.
Этой же ночью во время сна его посетила другая мысль, и он хорошо помнил ее. А если бы это НЕ ОНА вошла вслед за Тенаденом? Несмотря на ее лицо, ее голос, ее тело и ее имя, которое она, разумеется, спокойно сообщила всем на следующее утро за завтраком — Талита Меланевич… Тенаден назвал себя, представил сначала других наставников, потом его (да, но то, что его он представил последним — было сделано нечаянно или сознательно?). Правда, у Талиты ни в лице, ни в голосе ничто не дрогнуло. Даже хуже: на ее лице мелькнула ироническая улыбка. Или это была заинтересованность?
После того случая подобная ситуация повторилась, и не однажды. Первый раз (он так часто вспоминал этот случай, так часто вновь и вновь разыгрывал эту сцену со всеми возможными вариантами) он прошел через это, не отдавая себе отчета в случившемся. «Ах, да», сказала она с улыбкой — ироничной? или заинтересованной? — «это было в трех дюжинах переходов отсюда. Некий Эгон Тьеарт содержит последнюю станцию перед ущельем. «Белое Ущелье» — так называется станция».
Это была Талита лет тридцати, но он сразу же понял, что она в Пути уже очень давно: «Некий Эгон Тьеарт». Она не впервые встречала человека, уже попадавшегося ей на Пути в других мирах. Удивление и любопытство, неизбежные первое время несмотря на тренировки, давно потеряли для нее какой-либо смысл.
До него, словно издалека, донеслись слова ответа: «Наша станция называется «Белые Ворота». И он ухватился за фразу, которую так часто повторял, шлифуя и совершенствуя, во время бессонных ночей, чтобы превратить ее в совершенство, во фразу, в которой содержится все: «Талита, которую я встречал, тоже была Путешественницей».
Все зависело от тональности фразы; он давно пришел к этому заключению. Слова нужно было произнести ровным голосом; не слишком непринужденно (да у него в любом случае так и не получилось бы, и небрежность явно показалась бы наигранной, что не могло не насторожить Путешественницу); не должно было прозвучать и излишней значительности (чтобы она не подумала, будто он вообразил, что имеет бог знает какие права на нее).
Выражение лица Путешественницы не изменилось, она просто наклонила голову, пробормотав ритуальную фразу: «Многих вам обителей». Она была верующей, эта Талита. Обменявшись с присутствующими еще несколькими фразами, она отправилась с Тенаденом в архив. А он вернулся к своей группе стажеров, чтобы продолжить рутинную утреннюю работу. В состоянии шока.
Через несколько дней она ушла, эта первая не-Талита. За все время они не обменялись и десятком фраз. Про нее явно нельзя было сказать, что она заинтересовалась им (да и с чего бы ей интересоваться?). А он никогда не позволял себе нарушать неписаные законы, регулировавшие отношения между Путешественниками и всеми остальными. Через несколько лет, быть может… Но после того, как промелькнула эта первая не-Талита, он перестал вздрагивать, когда раздавался звон колокола у входных дверей.
В то же время, ему потребовалось много времени, чтобы восстановиться; он даже едва не покинул Центр. Но потом он напомнил себе, что она сказала ему, что сказала ему та, которую он называл, из-за отсутствия другого имени,