Франсис Карсак – Неторопливая машина времени (страница 15)
— Хотелось бы сказать, что она совсем другая. Более полная, более… Ей ведь было тридцать пять лет, когда я встретил ее, а мне только восемнадцать…
Меланэ понимающе кивает головой — и что она может понимать? Но его уже затянуло в нежные и горькие шестерни механизма воспоминаний, он перестает оценивать каждое свое слово и продолжает говорить. Их первая встреча в солнечной гавани, веселые краски парусов и яхт, необычное удовольствие от звуков ее голоса, от ее улыбки. Потом совместные прогулки, споры, молчание. Волшебное ощущение того, что тебя понимают, что бы ты ни болтал, что бы ты ни делал. Что тебя понимают, принимают, любят. Искренность, даже тогда, когда он признавался в самых болезненных своих чувствах, в своих самых сумасшедших мечтах. И даже в спорах он всегда чувствовал, что она с ним, несмотря ни на что, что она не осуждает его…
Однако, по мере того, как он говорит, он начинает слышать себя. И начинает думать, что же слышит Меланэ? Он всматривается в ее невозмутимое лицо. Как она воспримет его рассказ? С улыбкой сочувствия, с недоверием… Или как «патетическую историю, способную вызвать у вас слезы от смеха»? Он прекрасно помнит, как она рассказывала о себе, с какой яростью. Он знает, что у нее чувство справедливости, но оно покажет себя позднее, а сейчас она не может не быть жесткой. Она не будет успокаивать его, даже если вообразила, что влюблена в него — в особенности, если она вообразила это.
Он останавливается, несколько обескураженный ее молчанием.
— И вы ждете ее вот уже двадцать три года.
Он пожимает плечами:
— Да. Но за это время мне пришлось заниматься и многим другим.
— Но вы все еще любите ее.
В ее голосе отсутствуют вопросительные интонации, совсем как в первые дни. Она возвращается к старому? Или это что-то другое? Эгон вздыхает: он утратил свои способности преподавателя. Сейчас они равны. Но этот ее вопрос… Разве не об этом же он только что спрашивал себя? И он знает ответ; кстати, почему бы не признаться себе, что он давно уже знает его?
— Не так, как это было двадцать лет назад. Это любовь… любовь как бы потенциальная, в скобках. Уверенность, что если она вернется, то мы могли бы быть вместе; не так, как раньше, но вместе. Это реальность моего существования, важная часть моей жизни. Но это… не главное.
— А что тогда для вас главное?
Как она ухватилась за это слово! Да, сейчас она смотрит на него с выражением какой-то неосознанной свирепости. Она испытывает его. Да, все вернулось на круги своя.
— Главное, — отвечает он, глядя на свои руки, повернутые ладонями к собеседнице, — это жить. То, что я и делаю здесь. Это занятия со стажерами, изучение архивов, музыка, работа в саду. Жизнь. Это и дала мне Талита — возможность разумного существования в мире с самим собой. Знание того, что я нахожусь там, где должен находиться, что я стал тем, чем должен быть. Она помогла мне стать самим собой.
— Уйдя отсюда.
Он улыбается, радуясь этой проницательности, которую не ожидал встретить у Меланэ.
— Разумеется. Полагаю, что я всегда стремился к недостижимому. И, потом, у меня были бы проблемы с ее реальностью, если бы она осталась. Она была совсем не сахар, эта Талита, даже если учесть, что сегодня я вспоминаю прежде всего самое хорошее в ней. Двадцать лет разницы между нами. Целая жизнь. И какая при этом жизнь для нее! Путешествия… Нет, я не готов был стать ее спутником, даже если она и была готова к этому. Может быть, теперь…
Похоже, что Меланэ немного расслабилась. Вместо маски напряженной невозмутимости на ее лице появилось выражение строгости и мягкости одновременно.
— Она любила вас?
Да, строгая Меланэ, строгая и невольно жестокая. Ей необходимо знать. У Эгона ушло немало времени на то, чтобы смириться с этим ответом, но теперь он знает его:
— Она любила меня иначе. Скорее, как мне кажется, любила того, кем я должен был стать когда-нибудь.
— Именно поэтому она сказала, что вернется?
Это действительно вопрос, вопрос из любопытства, а не очередное испытание; Эгон может позволить себе признаться, что не знает ответа.
— Я не знаю, действительно не знаю, почему она сказала это. (А также не знаю, почему она сказала это в тот момент, когда уже находилась в сфере и была недосягаема…)
— Но вы все еще верите, что она вернется.
Он улыбается.
— Если бы ты задала этот вопрос десять минут назад, я ответил бы «нет». А теперь я отвечу: «Я не знаю. Механика Путешествия позволяет это. Темпоральные парадоксы Путешествия даже позволяют, чтобы она вернулась ничуть не состарившись. Или чтобы разница в возрасте исчезла. Но, возможно, она никогда не вернется. Я не знаю. Но… я выбрал ожидание. Я решил находиться здесь, независимо от того, вернется она, или нет. Я останусь здесь». — Он снова улыбается, почувствовав, как к нему возвращается уверенность. — Я здесь.
На лице Меланэ начинает проявляться ответная улыбка, но она тут же отводит глаза в сторону. Потом она спрашивает старательно нейтральным тоном:
— У вас никогда не было других женщин?
Эгон готов засмеяться, но понимает, что сейчас смеяться нельзя. Она теперь хочет говорить о себе, а не о нем. У него мелькает мысль о возможных последствиях его ответа — но что еще он может сказать, кроме правды?
— Конечно были, Меланэ. — И продолжает легким, но не слишком легким, тоном:
— Это тебя шокирует?
— Знать, что вы нормальный человек? — парирует девушка, глядя ему прямо в глаза. — Нет, я чувствую облегчение.
Ответ столь неожиданный, что он не может сдержать смех. Но Меланэ даже не улыбается и произносит спокойным тоном:
— Значит, и у меня есть шанс.
Смех Эгона мгновенно обрывается.
— Меня нельзя считать героиней бульварного романа, — продолжает она после короткого молчания. — А вас не назовешь тупицей.
— Да, пожалуй, не совсем, — бормочет Эгон. Он уже думал, что она рано или поздно признается, в своем обычном агрессивном тоне, но не предполагал, что так рано.
— Ты заметила, — негромко говорит он, — что ты стала обращаться ко мне на «вы»?
Она мгновенно бледнеет И бросает, стиснув зубы, не глядя на него:
— Отеческий образ. Так лучше, когда на «вы». Эротичнее.
Он встревоженно наклоняется к ней; такого тона он давно не слышал.
— Не нужно так, Меланэ, не нужно. Не отвергай то, что ты чувствуешь.
— А вы, вы не отвергаете это? — огрызается она, все тем же жестким тоном.
Конечно, он тоже часто думал об этом. Иногда растроганно, иногда забавляясь или раздражаясь. Но разве можно отвергнуть? Отвергнуть ее?
— О, нет, Меланэ. Талита тоже была своего рода «материнским образом» для меня. Об этом мне говорили другие, об этом думал я сам. И это было правдой. Но было и многое другое, я знал это, и она тоже знала.
— Но я не… — на этот раз ее голос срывается, и она начинает сначала, более низким голосом. — Я не Талита.
Эгон молча смотрит на нее. Неожиданно его разбирает смех, потому что ему в голову пришла фраза, и эта фраза объясняет ему, насколько он был слеп, несмотря на весь свой опыт. Он протягивает руку и поворачивает к себе это изменчивое лицо — единое в трех ипостасях, и такое разное в профиль, в пол-оборота, в анфас: три облика одной личности. И произносит с улыбкой:
— Нет, конечно, ты не Талита. И именно поэтому у тебя есть шанс.
Две недели. Это продолжается две недели. И на протяжении этих двух недель Меланэ становится все спокойнее и спокойнее, словно ее охватила уверенность, природу которой Эгон не может понять. Каждый раз, когда он пытается расспросить ее, она с едва заметной улыбкой прикладывает палец к губам; все его уловки наставника не срабатывают, он должен признать это с чувством легкого беспокойства. Он продолжает наблюдать. И слушать. Она совершает акт любви с какой-то свирепой решимостью. Она удивила его, но не тем, что оказалась не девственницей, о чем он догадывался и раньше, а тем, как быстро она научилась искать и находить наслаждение.
По мере того, как проходят дни и Меланэ кажется все более уверенной (но в чем?), Эгон чувствует, как исчезает его уверенность под влиянием какого-то противоположного процесса, который он сознает, но с которым ничего не может поделать. Чего она хочет? Что она переживает? А он, как он собирался вести себя? Как он ведет себя в действительности? Краткое прозрение в саду — это не Талита, он может, он имеет право (он обязан?) позволить проявиться своей нежности к ней — это освободившее его прозрение больше не повторяется. Правильно ли он поступил? Может быть, это было ошибкой? Ведь это такое юное создание… Ему потребовалось время, чтобы понять: его Талита любила его не так, как он любил ее. Понять и принять это.
Он постоянно напоминает себе, что Меланэ не такая, как он. Он никогда не решился бы сделать то, что сделала она, так обнажить свои чувства, так решительно взять инициативу в свои руки. Когда-то ему потребовалось несколько месяцев, чтобы решиться. К тому же, ведь это Талита убедила его, подтолкнула к действиям. Она просто соблазнила его. Нет, Меланэ совсем другая. Но что же происходит за жизнерадостной маской ее лица? Почему она не хочет говорить с ним? Боится ли она того, что может сказать он, или того, что может сказать она сама?
Он отдает себе отчет в том, что на самом деле старается избежать единственного достойного внимания вопроса: верит ли она, что любит его, или она сознает, что дело совсем в ином? Он был готов поспорить, что она не любит его, и что она скорее поймет это, разделяя с ним интимное общение. Но если он ошибается? Если вместо того, чтобы избавить ее от душевных страданий, позволяя ей заново переживать свои фантазии, он, напротив, еще глубже погружает ее в отчаяние? Кажется, она не требует от него ничего сверх того, что он дает ей, но и это может быть маской. Что же скрывается за ней?