Франсис Карсак – Львы Эльдорадо (страница 66)
Наш хозяин знакомым жестом провел рукой по своей густой шевелюре, затем почесал подбородок. — Подождите-ка, нужно собраться с мыслями, — сказал он, подлив нам немного коньяку.
В тот вечер мы втроем гостили у Арно Лапейра, геолога и антрополога, известного своими раскопками во всех частях света, — трое его бывших однокашников, давно уже взявших в привычку откликаться на его приглашение проводить с ним Марди Гра[14].
— Как-то раз в Борнео... Да нет. Самое странное, что у меня было в жизни, произошло в начале моей карьеры, и я об этом никогда никому не рассказывал, за исключением моего бедного друга Мориса Ве́рня, который почил еще двадцать два года тому назад, в августе. Я и сам не знаю, что об этом думать, так что прошу вас сохранить все это в тайне. Есть вещи, которые лучше не предавать огласке, если желаешь, чтобы тебя воспринимали всерьез в определенных кругах, которые полагают себя научными потому, что отрицают все
Тридцать лет тому назад, в июле месяце, я приступил к своим первым палеолитическим раскопкам. Мой выбор пал на одну из пещер в Дордони, называвшуюся Pech de la Crabo, что по-окситански означает «козий холм». Эту обширную впадину, проходящую через скалистый отрог, изредка перекапывали то там, то сям — как вы понимаете, отнюдь не методично — многочисленные дилетанты. Я тогда был всего лишь обычным студентом-четверокурсником, одним из десятков таких же, и мои возможности были ограничены. Мой друг Вернь должен был мне помочь, а для основных работ мы наняли землекопа, неразговорчивого испанца по имени Мартин.
О первых двух месяцах раскопок сказать особо нечего. Две с лишним недели у нас ушло только на то, чтобы убрать землю, поднятую кем-то еще, и установить границы тех местонахождений, что еще оставались нетронутыми. Затем нас остановили огромные обрушившиеся глыбы, которые пришлось разбивать при помощи кувалд и клиньев, — использовать взрывчатку мы не могли ввиду проходившей совсем рядом железной дороги. В общем, непосредственно раскопки начались лишь в начале сентября. К тому моменту перед нами встала другая проблема: владельцы гостиницы, в которой мы проживали, любезно, но твердо выставили нас за дверь по той причине, что на этот последний отпускной месяц комнаты были уже сданы некоему парижскому семейству, наведывавшемуся в Дордонь каждый год. Так как в пещере было очень сухо, мы решили расположиться там.
И правильно сделали: о проживании в гроте у меня остались самые приятные воспоминания. В половине шестого вечера мы заканчивали работу и на обычной деревянной доске, помещенной на две подставки, вносили в дневники свежие данные о раскопках. Стряпню мы готовили в примитивном очаге, между тремя большими камнями, тем самым получая затем возможность насладиться восхитительными бифштексами «по-мустьерски», которые мы нанизывали на зеленые ветки и поджаривали над горящими углями. Дым от сжигаемого нами можжевельника придавал мясу особый аромат, и в силу нашей юности мы представляли, что поедаем бизона. Затем, спокойными сентябрьскими вечерами, мы наслаждались последними отблесками дня. Сидя на огромном камне на самой вершине склона, мы созерцали небольшую долину, прямые и высокие тополя, ряды которых тянулись вдоль почти уже пересохшего ручья, отбрасывая на луга длинные тени («Majoresque cadunt[15]...» — обязательно замечал кто-либо из нас), крыши ферм, отдающие красным под последними косыми лучами, медленное нарастание сумерек. За окнами домов одна за другой зажигались лампы, и незадолго до наступления кромешной тьмы, объявляя о своем подходе певучими гудками, прямо под нами огненной змейкой пробегал поезд на колесах с пневматическими шинами. Едва различимые в темноте, мы приветственно махали рукой машинисту, тот махал нам в ответ, и после того как поезд исчезал вдали, мы снова разжигали костер и при его свете, растянувшись на песке, обменивались мыслями об истории первобытного общества в целом, ходе раскопок или же современном мироустройстве. Пританцовывало оранжевое пламя, потрескивал хворост, дым лениво поднимался к своду пещеры, а затем, уползая к выходу, исчезал, уносимый легким ночным бризом. Круг света не проникал в глубь грота, и потому дальняя часть пещеры представляла собой черную бездну, где, еще более черный, открывался вход в галерею, которая шла через весь холм. То тут, то там выступы стен цепляли свет, и на мгновение в его зыбких отблесках казалось, что где-то рядом крадется некое жуткое чудовище.
Затем наступал крепкий сон, каковой всегда приходит с усталостью и сопутствует молодости. В общем, все было чудесно, за исключением одного: воду нам приходилось набирать на ферме, находившейся в шестистах метрах от «лагеря»!
Ходили мы туда по очереди, беря с собой большой жестяной кувшин, все еще сохранявший в своей форме некоторую грациозность кувшинов глиняных. Нужно было спуститься метров на двадцать по крутому склону, пересечь железнодорожные пути, затем, по склону уже менее покатому, но более длинному, сбежать к дороге и пройти по ней еще с полкилометра. Эта грунтовая дорога вела прямо к ферме. Весь путь, туда и обратно, занимал с полчаса. Обычно мы исполняли эту неприятную обязанность
По правде сказать, меня это совсем не обрадовало. Знойное солнце весь день палило сквозь своеобразную дымовую завесу, и теперь, спускаясь по склону, я мог видеть, как на западе, над холмами, собираются в кучку огромные зубчатые тучи, предвестницы грозы. Грозу в те времена я всей душой ненавидел и даже боялся. Когда мне было лет шесть, рядом со мной ударила молния, и с тех пор грозовая погода меня весьма тяготила. Казалось, атмосферное электричество циркулирует прямо у меня под кожей; я становился раздражительным, эмоциональным и никак не мог усидеть на одном месте. Лишь спустя долгие годы, уже в жарком климате с его тропическими смерчами, мне удалось излечиться от этой фобии. Морис, конечно же, согласился бы меня заменить, попроси я его об этом, но из чувства такта делать этого я не стал и теперь поспешно шагал к ферме в надежде успеть вернуться еще до первого грома и молний.
Разумеется, именно этот вечер фермер выбрал для того, чтобы подробно рассказать мне обо всех тех несчастьях, что обрушивались в ту пору, как, впрочем, и всегда, на сельское хозяйство. В общем, когда я с ним распрощался, гром уже грохотал, а сумеречный свет принял тот бледный оттенок, что всегда бывает у него перед бурей. Я чуть ли не бежал по дороге, то и дело перекладывая тяжелый кувшин из одной руки в другую, но когда очутился у первого склона, уже поднялся, выметая пыль, ветер, и в почти опустившейся темноте молнии освещали беспорядочное бегство клочковатых туч.
Преодолев овраг, я так быстро, как только мог, вскарабкался по второму склону к железной дороге. Там я вынужден был остановиться, чтобы перевести дыхание.
Подняв голову, я заметил, практически прямо над собой, увенчанный зелеными дубами и соснами высокий силуэт скалы, на которой находился вход в пещеру. Но скалу озарял странный красноватый отблеск, и я повернулся к заходящему солнцу, ища источник этого света: запад, прорезаемый зигзагообразными молниями, утопал в непроглядной мгле. Гром грохотал теперь практически беспрестанно, и, хотя я не успел еще как следует отдышаться, я решил больше не ждать и начал подниматься на последний склон.
Несмотря на тяжелый кувшин, цепляясь за знакомые ветки, ступая на вырезанные в грунте ступени, поднялся я быстро. Красный свет на скале был теперь более отчетливым, пляшущим, и я решил, что мой товарищ разжег, как мы иногда это делали, большой костер. Я взобрался наверх, ухватившись за молодой дуб, росший с краю траншеи, поставил кувшин на землю и огляделся в поисках входа в грот. Он находился слева от меня, метрах в двадцати. На мгновение задержавшись на черной дыре, что зияла на месте раскопок, я снова обратил свой взгляд на вход в пещеру и инстинктивно отпрянул, впечатавшись спиной в узловатый ствол дуба.
В пещере, у самого входа, действительно горел большой костер, или скорее вереница костров, дугой расходившихся от одной внутренней стенки к другой позади низкой каменной стены сухой кладки. Но светлое пятно палатки исчезло, и на его месте я видел нечто невообразимое.
В центре, позади костров, сидел на корточках человек — плотный, мощный, сгорбленный. В язычках пламени его смуглая кожа казалась охристой. В руке он держал короткое толстое копье, наконечник которого слегка поблескивал. У него была большая, косматая голова, и, когда он повернул ее ко мне, я увидел в его глубоко посаженных глазах, под огромными надбровными дугами, отблеск огня. Чуть дальше, в красном сумраке, под шкурами животных, лежали и другие, — я смог различить лишь их смутные очертания. Каменный пол вокруг костров был усеян объедками, сломанными или наполовину обглоданными костями, хворостом и тускло мерцавшими камнями из кремня. В углу валялся огромный, уже почти голый скелет какого-то животного.