Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 9)

Когда Колен возвратился в Париж и увидел Франсуа, то удивился, что у того такой унылый и мрачный вид.

— Что с тобой? — спросил Колен. — Ты заболел?

Франсуа все начистоту рассказал ему.

— Ладно, я этим займусь, — не раздумывая, заявил Колен и отправился на улицу Макон, велев школяру ждать поблизости. — Стой тут, и если я позову, прибегай.

Вышел Колен из каморки меньше чем через четверть часа, невозможно злой на Франсуа, и сообщил:

— Твое место занято, хахаль ты моченый! У нее уже есть другой.

— Как так?!

— А вот так! — рявкнул Колен. — Другой. Ты проворонил ее.

И сплюнув с презрительным видом, он завернул такое богохульство, что пристыженный школяр плелся за ним, не раскрывая рта, пока они не встретились с Монтиньи.

— Ты видишь этого… — показав пальцем на школяра, чтобы еще больше унизить его, начал Колен свой рассказ про то, какой олух этот Франсуа.

Но Франсуа решил, что с него хватит слушать насмешки Колена. И вообще, он больше не намерен терпеть, что с ним обращаются как с последним сопляком. Да еще из-за чего? Из-за Марион! Тоже мне, большое дело! Кто она такая, эта девка? Дерьмо, даже меньше, чем дерьмо! Да плевать ему на нее! Ладно, он ее упустил, но быстренько найдет другую. Когда пожелает. Нет ничего проще.

— Ну-ну! — ухмыльнулся Колен. — Если ты возьмешься за дело так же, как с ней, сомневаюсь, что у тебя что-нибудь получится.

— Посмотрим, — холодно ответил Франсуа.

Ренье принялся успокаивать их. Ссориться при первой встрече! В своем ли они уме? А Колену что, делать больше нечего, как шпынять Франсуа из-за истории с бабой? Что за дурь обуяла его?

— Во-первых, — объявил школяр, — я вытянул у Марион два экю. Можешь спросить у Ренье.

— С этого надо было начинать, — буркнул Колен. И протянув школяру черную мозолистую руку, сказал: — Давай пять! — Но при этом сверлил Франсуа жестким взглядом, как бы принуждая ответить на его жест.

После примирения Колен и Ренье принялись толковать о каких-то своих делах, причем говорили на языке, которым пользовались, когда не хотели, чтобы посторонние поняли их. Франсуа слушал их, улавливал какие-то обрывки разговора, но общий смысл оставался для него темен, и в конце концов он вздохнул:

— Да что это за язык такой?

Чуть позже друзья покинули Франсуа, и он с тяжелым сердцем вернулся домой; он никак не мог понять, то ли он страдает от измены Марион, то ли из-за размолвки с Коленом. Она страшно огорчила его, бесила, лишала спокойствия, и он мысленно поклялся, что заслужит не насмешек, а похвал этого парня, который всегда все говорит напрямик.

«Он здорово взбесился, — переживал Франсуа. — Но разве я виноват?»

Нет, Колен был не прав. А потом они с Ренье бросили его и ушли, даже не попрощавшись. Франсуа чувствовал себя оплеванным. Ночью он не спал, а в последующие дни словно бы утратил вкус к жизни. Неделя тянулась медленно, часы ползли в каком-то изнеможении, и казалось, время вот-вот остановится. Из своей комнаты Франсуа выходил, только чтобы отправиться на улицу Фуар, на занятия в университет, и вид у него был такой усталый, такой несчастный, что мэтр Гийом даже испугался. Но Франсуа не желал посвящать дядюшку в причину своих страданий. Он не отвечал на его расспросы, всячески избегал его; у него пропал аппетит, и так продолжалось до того утра, когда Франсуа вдруг пришла мысль, что, пожалуй, вовсе не мрачное настроение Колена в тот день повинно в том, что он внезапно заплакал из-за Марион, и потом неожиданно он понял причину.

— Ну конечно же, — бормотал он, размазывая по лицу слезы и стыдясь их, — я просто утратил рассудок.

В тот же вечер он подошел в кабаке к Колену и откровенно сказал ему:

— Колен, я знаю, что стою немногого, но я понял, и мне это пошло на пользу.

Колен возразил ему:

— Парень, ты стоишь больше, чем ты думаешь.

— Возможно, так оно и будет, если ты мне поможешь.

Колен улыбнулся и подвинулся, освобождая место школяру, польщенному его оценкой.

— Я помогу тебе. Обещаю, — произнес Колен, а потом крикнул таким голосом, что все сидящие в кабаке обернулись: — Эй! Вина моему другу Франсуа де Монкорбье, его мучает жажда!

После такого приема Франсуа вновь ощутил радость жизни. Он все ночи проводил в компании сына слесаря и еще лучше узнал его; вместе с ним и Ренье они обходили разные кабаки и пили там, не платя ни гроша. И в «Трюмельер», и в «Свинье-тонкопряхе» Колен для покрытия расходов играл в кости; всегда находился кто-нибудь, кто решался вступить с ним в единоборство, но неизменно проигрывал и оплачивал их выпивку. Франсуа был в полном ошеломлении, и однажды, когда ставка на кону перевалила за четырнадцать экю, он не удержался и вскрикнул, но Колен что было силы пнул его в ногу, и школяр заткнулся. Кости были поддельные.

— Раны Христовы! — чуть позже восхищался Франсуа, чтобы показать, что он все понял. — У тебя при себе точно такие же кости, и ты их подмениваешь.

— И забираю башли, — спокойно промолвил Колен.

Иногда во время их вылазок к Колену подходили какие-то люди подозрительного вида и втихаря обговаривали с ним дела, в которых Франсуа не участвовал. То были бродяги, воры, какие-то жалкие личности с тощими вытянутыми физиономиями и в дырявых башмаках. Колен изъяснялся с ними на том таинственном и непонятном языке, на каком иногда разговаривал с Ренье, языке, смысл которого оставался темен для Франсуа, но эти люди отвечали ему на нем же.

Как-то вечером Франсуа услыхал, как Колен спросил у человека, который подошел к нему и назвал Устричником:

— По-цветному ботаешь?

— Почему Устричник? — удивленно обратился Франсуа к Ренье. — Откуда это имя?

— Это кличка, — объяснил ему Ренье. — У «ракушечников»[7].

— А что это за язык?

— Цветной.

— А-а… — протянул Франсуа. — И что спросил у него Колен?

— Он спросил у него, ботает ли… то есть, говорит ли он по-цветному… Цветной — это просто такой жаргон. Теперь понял?

— Начинаю, — ответил Франсуа. Он прислушался к разговору Колена с незнакомцем и разочарованно произнес: — Они говорят слишком быстро, я не разбираю многих слов.

Монтиньи кивнул.

— У тебя еще будет время научиться, — сказал он, потягиваясь. — Колен желает тебе добра. Он научит тебя. Увидишь. Если знаешь этот язык, сразу усечешь, что тебе говорят. Не было такого, чтобы люди, говорящие на нем, не поняли друг друга.

— Но зачем он?

— Из-за свата, — понизив голос, объяснил Ренье.

И он сделал жест, словно набрасывал петлю на шею, и состроил при этом гримасу, какая бывает у человека, когда его вздергивают на виселицу, так что Франсуа сразу догадался, что «сват» на этом диковинном языке означает «палач», и его слегка передернуло.

С того дня Франсуа при каждом удобном случае стал прислушиваться, когда Колен и Монтиньи вели переговоры на этом своем тайном языке, и всякий раз невольно вздрагивал, если в разговоре звучало слово «сват». Палач внушал ему ужас и отвращение, и Франсуа удивляло, что в беседах его друзей с таким упорством заходит речь о «свате». Чем же таким они занимаются, если им приходится все время думать о нем? Нечистая игра и сводничество отнюдь не объясняют столь частого упоминания этого слова. Это уж точно. Шулеров и котов на виселицу не вздергивают. Франсуа подумал, что, видать, они давно уже занимаются какими-то другими, опасными делами, и догадка эта наполнила его беспричинным страхом. Должно быть, у его друзей есть какая-то тайна, в которую они не хотят его посвящать, потому что он слишком молод и может их выдать. Но что это за тайна? И недавняя отлучка Колена, о которой он не обмолвился ни словом, и его ночные встречи с людьми весьма необычного, а то и подозрительного вида давали Франсуа богатую пищу для размышлений. Он твердил себе, что нечистая игра отнюдь не единственная причина, по которой в друзьях у Колена оказались столь темные и презренные типы. И продажные девки тут тоже ни при чем. Это такой же, если только не хуже, сброд, как те цыгане, которых схватили весной, и они под пытками признались в своих преступлениях. А в том, что они совершали их, Франсуа не сомневался. Ведь всему городу было объявлено, что они похищали детей. Одним выкалывали глаза, другим «отрезали ноги, причиняя тем самым неслыханные и невыносимые страдания», и школяру, знавшему, что такое обвинение влечет за собой позорную казнь через повешение, вовсе не улыбалось, что его могут увидеть в компании подобных злодеев.

— Послушай, Колен, — как-то вечером обратился он к другу, — ты никогда не думал, какой опасности ты себя подвергаешь?

— Думал, — с полным спокойствием ответил Колен. — Ну и что?

— Но это же безумие! — воскликнул Франсуа.

Колен прищурился и добродушным тоном сказал:

— Кто не рискует, тот не выигрывает, малыш. За все надо платить. Жизнь — игра, и ставкой в ней частенько оказывается голова.

— Да тише ты! Не кричи так.

— Да, голова! — ничуть не понизив голоса, повторил Колен. — Уж не боишься ли ты, что это твоя голова?

Он отошел, а Франсуа остался сидеть, раздираемый противоположными чувствами: боязнью потерять дружбу Колена и страхом, что если он будет оставаться с ним, то ему, вполне возможно, придется дорого за это заплатить.

Из всех темных типов, что крутились теперь вокруг Колена, особое отвращение вызывал у Франсуа один омерзительно грязный верзила в лохмотьях, от которого вечно несло, как от козла. Впервые увидев его в компании с Коленом и Монтиньи, школяр не мог прийти в себя от изумления. Изъяснялся верзила на чудовищном языке, представляющем смесь деревенского диалекта и наречий северных провинций, так что половину слов просто невозможно было понять. Но он сопровождал свои слова жестами, и это придавало им некий смысл, от которого у Франсуа по спине ползли мурашки. Оказалось, этот зловещий тип отзывался на кличку Белые Ноги[8], которую получил то ли оттого, что был чужестранцем, то ли в насмешку из-за омерзительной нечистоплотности. Был он обычным разбойником и стоял во главе шайки, которая орудовала в окрестностях Орлеана. Слова он выговаривал с какой-то особенной четкостью, хотя при этом неимоверно коверкал их, и пересыпал свою речь божбой и проклятиями на немецком и английском языках. И еще он никогда не смеялся. Если же его охватывало веселье, звуки, которые он издавал, напоминали скрип, с каким железные ворота тюрьмы поворачиваются на несмазанных петлях. Вообще-то Белые Ноги был не слишком словоохотлив, больше помалкивал, разглядывая свои лапищи, словно их вид доставлял ему удовольствие. Он почти никогда не снимал меховую шапку, скрывающую редкие рыжие волосы, а его безбородое и безбровое лицо даже зимой сохраняло загар. Когда-то он был наемником, и ухватки, приобретенные на воинской службе, ощущались во всем — в жестах, походке, в том, как он смотрел на людей.