Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 11)

Пока Колен издали, в промежутке между невысокими пологими холмами, не увидел Париж, он шел размеренным шагом, как человек, занятый своими мыслями. Но стоило ему различить на фоне неба очертания высоких городских стен, сердце у него дрогнуло от радости, и он пошел быстрей. По левую руку за тополями он угадывал плавные извивы залитой солнцем Сены. На берегу женщины стирали белье и раскладывали его сушиться на травке. Колен с удовольствием смотрел на них. А дальше за рекой он узнавал Лувр и Малый Бурбонский дворец с его мощными башнями и зубчатые крыши университетского квартала, выше которых были только церковные колокольни.

«После пятимесячной отлучки, — мысленно сказал себе Колен, проходя через Сен-Жерменские ворота, под аркой которых было прохладно, а по стенам сочилась вода, — я снова здесь и снова займусь ими».

И вспомнив Ренье, он ощутил сожаление, что тот был первым, кого он по дружбе научил всяким воровским приемам.

Пока Колен вдали от Парижа совершенствовался в своем новом ремесле, Франсуа стал бакалавром, и Колен в душе был рад за него, потому что любил Франсуа и по-своему желал ему добра. Да только какой из него бакалавр, если кровь у него кипит от жарких вожделений!

— Ладно, хватит этих сопливых рассуждений, — сказал он себе. — Я должен сделать все, чтобы убедить их и они были со мной. В конце концов, оба они не дураки. Ей-богу, они пойдут за мною!

Случай помог ему. Как раз в ту самую субботу восемнадцатого апреля, когда Колен поклялся себе уговорить Франсуа и Монтиньи, «двое злоумышленников либо разбойников и одна злоумышленница предстали перед парламентом и были приговорены к удавлению посредством повешения, для исполнения какового приговора за воротами Сен-Жак и Сен-Дени поставлены виселицы». Всюду только и говорили о предстоящей казни, особенно женщины, потому что до сих пор им не доводилось видеть, чтобы кто-то из них был казнен подобным способом. Шли ожесточенные споры насчет законности такого приговора. Многие стояли на том, что женщину должны не вешать, а закопать живьем, как того требует обычай. Большинство мужчин, в особенности молодые, высказывались против приговора, но им отвечали, что приговоренная — цыганка и потому казнить ее должны по законам ее страны. Она сама выбрала петлю. А жалеть злоумышленницу за то, что ее казнят, это уже чистая глупость.

«Ладно, посмотрим», — решил Колен. И он притворился, будто тоже возмущен, чтобы Франсуа, который особенно пылко негодовал по поводу этого постыдного приговора, полностью проявил свою натуру в утро казни цыганки.

И вот это утро настало. Уже с самого рассвета на равнине близ ветряной мельницы у дороги Сен-Дени бесчисленная толпа теснилась вокруг виселицы. Ее столбы высились над людским скоплением, и каждый смотрел на нее так, словно видел впервые. Стиснутые в толпе, Колен, Монтиньи и Франсуа разговаривали вполголоса. Колен подзуживал приятелей. Он говорил, что эта женщина вовсе не просила повесить ее, как о том рассказывают, и вообще она ни в чем не повинна, а что до него, то он предпочел бы не присутствовать на этом страшном зрелище. Здесь он только потому, что питает тайную надежду, что казнь, быть может, и не состоится.

— Да, если Богу будет угодно, — кивнул Франсуа.

— Бог тут ни при чем, — буркнул Колен.

Мертвенно-бледный Франсуа прошептал:

— Я их ненавижу.

— Они боятся, — все так же тихо, из опасения, как бы кто не подслушал его, произнес Колен. — Боятся этой бабы.

Франсуа всего трясло. Ему было так жалко эту несчастную, которой вскоре займется палач, что на миг у него возникло ощущение, будто это у него на шее затягивается петля. Ренье шепнул ему:

— Франсуа, обопрись мне на руку.

Но Франсуа не слышал его. Все, что он видел вокруг себя — людей, пасмурное небо, а справа Монмартрский холм, — имело видимость реальности, но реальность эта была для него так невыносимо тягостна, что он ужаснулся, оттого что стоит здесь среди множества людей, с жадностью ожидающих неведомо чего.

Равнина и округлые деревца на ней были освещены блеклым, расплывчатым светом; то был нереальный неподвижный свет, какой иногда снится во сне. Доспехи лучников, стоящих вокруг эшафота, отражали его, но не сверкали. Свет этот вызывал у Франсуа чувство, будто все, что тут есть, происходит не наяву, и ему казалось все удивительным, и чем больше он удивлялся, тем ощущение сновидения усиливалось, становилось острей и как бы исподтишка заполняло его.

— О! Колокола! — раздался чей-то голос.

Франсуа вздрогнул.

— Колокола! — повторил он.

Звук колоколов как бы разрядил напряжение и в то же время породил такую обостренную тревогу, что вся толпа содрогнулась. Мужчины и женщины, оборотясь к стенам Парижа, напряженно смотрели на провал ворот Сен-Дени между двумя башнями и ждали.

— Вон они, — сказал Колен, хлопнув Франсуа по плечу.

Из города верхом выезжала процессия, окруженная таким же неимоверным скоплением людей, что и здесь, на равнине, — людей любопытствующих, сбившихся в толпу и испытывающих чувство некой особой дурноты. Лучники разгоняли толпу, освобождая проход, процессия медленно приближалась, и теперь уже можно было разглядеть всадников в ярких одеждах, покачивающихся в такт поступи своих коней. Большинство сразу узнало их. В основном то были приставы и стражники парламента; с суровым и неприступным видом они ехали в пять рядов следом за прево[13], облаченным в красное. Конь его был покрыт красной попоной, доходящей почти до самых копыт.

А впереди этой группы, которая то вдруг останавливалась, то снова продолжала движение, не теряя строя, ехала в окружении лучников повозка. В ней везли двух приговоренных — ту женщину и одного мужчину. Женщина, «простоволосая, облаченная в длинную рубаху, с ногами, связанными веревкой выше колен», бледная, стояла, вцепившись рукой в ограждение повозки, и, не отрываясь, смотрела на виселицу.

Франсуа разглядел ее, когда повозка, окруженная вооруженными, закованными в латы людьми, подпрыгивая на ухабах, проезжала шагах в тридцати от него. Из-за иссиня-черных волос ее лицо казалось еще бледней, чем на самом деле, а в глазах, которые она не сводила с виселицы, не было ни страха, ни ужаса, но читалась такая сила, что женщины в толпе, глядя на нее, крестились и шептали:

— Господи помилуй!

Франсуа готов был броситься к ней, но Колен, следивший за ним, схватил его за рукав.

— Ты что! — хрипло прошептал он. — Ты же ничего не сможешь сделать. Будь благоразумен. Здесь не то место. Да послушай ты меня! Что ты собираешься делать?

— Отпусти!

— Нет! — отрезал Колен.

Франсуа перешел на крик:

— Отпусти меня! Отпусти!

— Перестань! — рявкнул Ренье.

Он помог Колену справиться с Франсуа, и тому, как он ни вырывался, пришлось подчиниться друзьям. Да и как бы он смог вырваться? Удерживаемый Коленом и Монтиньи, он был стиснут в толпе, где каждый становился на цыпочки, чтобы лучше видеть. Франсуа хрипло, тяжело дышал. Тупо, как пьяный или внезапно вырванный из сна человек, он смотрел на эшафот, на который как раз поднимались палач и его подручный, готовые исполнить то, что им положено. У Франсуа было ощущение, будто его гнетет какая-то чудовищная тяжесть. Его вновь охватила дрожь, она все усиливалась и вскоре колотила его так, что Колен и Ренье, переглянувшись, ослабили хватку. Но Франсуа даже не заметил этого. Он трясся, всхлипывал и порой плачущим голосом произносил какие-то неразборчивые слова.

— Что он говорит? — спросил Колен.

Ренье в ответ мотнул головой в знак того, что не понимает, а Франсуа, для которого затянувшееся ожидание казалось невыносимой пыткой, все так же трясся и стучал зубами.

Наконец палач поднялся и помог взойти на эшафот приговоренным, которых сзади подталкивали лучники, и теперь их видела вся толпа. По ней пробежал глухой ропот, сменившийся мертвой тишиной, и судебный пристав стал читать приговор. Рядом с цыганкой стоял лишь один приговоренный, второй будет повешен одновременно с ним у ворот Сен-Жак. Выглядел он совершенно невозмутимым. Его подвели к виселице и казнили первым не без некоторого даже изящества. Лицо Франсуа, наблюдавшего за казнью, было мертвенно-зеленым. Настал черед женщины, ноги у которой были по-прежнему связаны. Палач подошел к ней, подхватил на руки и поставил под виселицей. И тут вдруг всем стало очевидно, какая она стройная, как прелестно сложена. Многие мужчины отворачивались, другие же, напротив, тянулись на цыпочках, чтобы лучше ее разглядеть. Франсуа зажмурил глаза, потом снова открыл и с каким-то невыносимым ужасом пристально следил, как цыганка вытягивала шею, когда ей надевали петлю; при этом почти неслышно он быстро-быстро повторял:

— Женское тело… Женское тело…

— Да заткнись ты! — зло бросил ему Колен.

Но даже он, несмотря на всю свою очерствелость, ощутил ледяной холод, бегущий по спине, когда палач, вздернув цыганку, склонился в поклоне и медленно выпрямился.

— Идемте отсюда, — с трудом выдавил из себя Монтиньи. — Пошли, Франсуа!

— Франсуа! — окликнул школяра Колен.

— Возвращаемся в город, — произнес Ренье.

Толпа в безмолвии влекла их за собой.

Конные стражники, составляющие эскорт господ из парламента, без всяких церемоний прокладывали дорогу в толпе. Иногда чья-нибудь лошадь начинала ржать, всхрапывала, но всадник успокаивал ее, и она снова шла ровным шагом.