Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 22)

— Куда мне угодно, — услышал он в ответ.

— А точней?

— Пойдемте со мной и узнаете.

— Идти с вами? Нет уж, благодарствую. У меня нет ни малейшего желания.

— Как угодно, — улыбнулась Катрина. — Тогда извольте меня отпустить.

Франсуа держал ее, она хотела высвободиться, полагая, что он отпустит ее, однако он не разжал рук и тихо процедил сквозь зубы:

— Вы никуда не пойдете. Можете быть уверены. И не пытайтесь вырваться. Я вас держу.

— Как хотите, — пожала плечами Катрина. — Если вам так нравится… хотя… держать меня? Зачем?

— А затем, — внезапно охрипшим голосом пробормотал Франсуа, — чтобы вы стали моей.

— Вот как? — удивленно и несколько презрительно протянула Катрина. — Наконец-то вы решились.

Пристыженный, Франсуа стал объяснять:

— Я люблю вас, а вовсе не Марту. Послушайте, Катрина, я ненавидел вас из-за того, как вы вели себя, но сейчас… сейчас я не знаю… К кому вы так торопились?

— К… любовнику.

— Кто он?

Катрина отрицательно покачала головой.

— И все эти ночи вы вот так же обманывали меня? — спросил Франсуа.

— Обманывала вас? — удивилась Катрина. — Не будьте глупцом. Отпустите меня, — приказала она после недолгого молчания. — Вы делаете мне больно.

После секундной нерешительности Франсуа медленно разжал руки.

— Пожалуйста, — нехотя выдавил он. — Я подчиняюсь. Теперь вы вольны уйти или остаться. Вы свободны.

— Да, — кивнула Катрина и отпрянула от Франсуа. — Я знала, что вы послушаетесь меня. Забавно. Но может, так оно и лучше.

— Почему?

— Потому что, если я с вами останусь, с нами обязательно приключится какая-нибудь неприятность.

Произнеся это, Катрина бросилась бежать и через мгновение исчезла в темноте, прежде чем Франсуа пришел в себя от удивления и успел преградить ей дорогу.

— Ну и ну, — покачал головой школяр. — От нее я узнал о женщинах во сто крат больше, чем от всех остальных. Дурак тот, кто, держа женщину в объятиях, слушается ее.

Он был взбешен тем, что Катрина провела его и посмеялась над ним, и поклялся подкараулить ее и доказать, что урок ему пошел впрок. Но Катрина не показывалась. Напрасно он ночами торчал под дверью ее дома, бродил, точно тень, по улице, посматривая направо, налево, прислушиваясь к любому шуму, вглядываясь в окна, а с рассветом плелся к себе домой, так и не обнаружив ничего, что могло бы объяснить ее поведение. Бедняга школяр коченел от ноябрьских холодов, а в иные ночи измокал до нитки, но ни холод, ни проливной дождь не могли прогнать его с поста. Однажды ночью Франсуа, продрогшего от северного ветра, что продувал насквозь эту узкую улочку, вырвал из размышлений топот множества ног. Это оказались школяры. Сжимая в руках кто кинжал, кто палку, они бежали сломя голову, колотили по ставням лавок, выкрикивали проклятия и угрозы.

— Куда вы? — поинтересовался Франсуа.

Ему крикнули:

— У нас забрали «Говеху черта», и мы идем вернуть камень назад.

— А кто забрал?

— Мэтр Безон из Шатле.

— Ну-ну, — протянул Франсуа. — Коль вы решили потягаться с ним, смотрите, как бы не попасть к нему в тюрьму.

— Мы вооружены, — ответил ему юный школяр, совсем еще мальчик.

— А камень сейчас находится во Дворце правосудия, — сообщил другой, — так что взять его оттуда не составит труда.

— Вы уверены?

— Еще бы!

— В таком случае желаю удачи! — крикнул им вдогонку Франсуа.

Марта, которой Франсуа поведал о своей страсти к Катрине, очень развеселилась. Но она притворилась, будто сочувствует ему, а потом, как истинная женщина, стала уверять Франсуа, что Катрина, прежде чем принадлежать ему, хочет его испытать.

С приходом весны Франсуа в поисках Катрины бродил по кладбищу Вифлеемских младенцев или по стрельбищному валу у Нотр-Дам, куда парижане обычно приходили посмотреть, как лучники упражняются в стрельбе в цель или как ловко орудуют битами игроки в мяч. Он уныло оглядывал прохожих и все пытался найти ответ на вопрос, почему Катрина перестала выходить на прогулки. В эти первые весенние дни было еще прохладно, но солнышко пригревало, и в Париже было очень приятно. Крыши из ардуазского шифера в солнечном свете казались лакированными, а небо было голубое — того голубого цвета с легким сиреневатым оттенком, какой бывает у цветов барвинка, и чуть-чуть окутано дымкой испарений, которые к вечеру собирались в облака. Марта и Перне иногда натыкались на Франсуа, сидящего в полном одиночестве на камне за монастырем, и останавливались перекинуться с ним словом-другим. А бывало, его узнавали знакомые девки; проходя мимо, они окликали его, улыбались, приглашали с собой, смеялись над его унылым видом, но Франсуа, погруженный в свои мысли, продолжал сидеть с отсутствующим видом, не отвечал им, не обращал внимания на насмешки.

Антуан тоже любил погреться на солнышке, и приходил иногда прогуляться в эти места, столь любимые парижанами, откуда открывался вид на сверкающую ленту Сены, ее зеленые берега и дома, окружающие Гревскую площадь, но он уже не имел на Франсуа того влияния, что прежде. И когда он останавливался около школяра и любезно осведомлялся о его самочувствии, тот в отчет молчал или же тряс головой, притворяясь, будто наблюдает за лучниками, которые на зеленом лугу пускали стрелы в высокий шест, увенчанный пучком зеленых веток.

— Ты лишился рассудка, — говорил Антуан, не понимавший, как можно столь бессмысленно проводить время. — Идем со мной. Я как раз получил анжуйское.

— А Марго? — спрашивал Франсуа. — Она же даст мне от ворот поворот.

— Да нет же. Она по-прежнему расположена к тебе. Когда вы втроем с благородным Перне де ла Барром и дамой, которую он сопровождал, как-то проходили мимо нашего заведения, она хотела подать тебе знак. Правда, правда. Я удержал ее.

— А с чего она решила подать мне знак?

— Да она ревнует, — объяснил Антуан, скорчив приличествующую такому объяснению физиономию и теребя край своего фартука. — Я же это вижу. И весь тот день она только и делала, что ворчала и ругалась. Уж поверь мне. Я-то знаю, как это бывает. Пойдем, право! Вместо того чтобы торчать тут, глазея на этих ленивых и неумелых лучников, на содержание которых с нас дерут такие подати, и есть себя поедом, пойдем к нам. Увидишь, тебе будет оказан прием, как принцу. Ну что? Ты решился?

— Пока нет, — ответил Франсуа.

И тем не менее он неожиданно вскочил, так как увидел среди людей Катрину и показал ее Антуану.

— Что? — удивился Антуан. — Это из-за нее ты тут торчишь?

— Да, — чуть охрипшим голосом ответил Франсуа. — А теперь уходи.

— Она вовсе не такая уж красавица.

— Она больше, чем красавица, — отрезал Франсуа.

Однако Катрина была не одна, и приветствие, которым она ответила на поклон школяра, показалось ему настолько сдержанным и холодным, что, похоже, она сама поняла это, спохватилась и с улыбкой осведомилась:

— Вы по-прежнему сердитесь на меня?

— Ничуть, — ответил Франсуа.

— Ах вот как! — небрежно бросила она. — А я-то решила, что да. Не видя вас больше, я заключила, что вы сердиты на меня.

Франсуа молча стоял и любовался ею. На ней было длинное платье с узкими, обтягивающими рукавами, отделанными у запястий тонкой полоской меха; вырез корсажа был тоже отделан таким же мехом, который подчеркивал нежную белизну ее груди.

— Сердит? — немножко смущенно переспросил Франсуа. — Что ж, у меня были для этого основания.

Катрина схватила его за руку, сжала ее и воскликнула:

— Я запрещаю вам обижаться на меня!

Затем, как бы в оправдание этого порывистого жеста, она потащила Франсуа к своим друзьям и представила его.

— О! Да мы же вас знаем, — заметил один из них, который бывал у Амбруазы де Лоре и принадлежал, как и большинство бывших здесь изысканных молодых людей из хороших родов, к близкому окружению прево. — Вы, сударь, сочиняете стихи.

Второй молодой человек добавил:

— И очень хорошие стихи.

Франсуа поклонился в знак благодарности.

— О да, — произнес молодой священник с бородой. — Небезызвестная баллада о толстухе Марго принесла известность ее автору. — Он повернулся к Катрине и пояснил: — Правда, это весьма непристойная и грубая баллада.

При этом он бросил взгляд на руку Катрины, которая все еще продолжала сжимать ладонь Франсуа, и лицо его приобрело жесткое, враждебное выражение.