Франсис Карко – Горестная история о Франсуа Вийоне (страница 20)

— Виват, Франсуа Вийон!

Женщины глядели на него и спрашивали:

— Кто это?

И он, угадывая их любопытство, прервал очередную речь и крикнул:

— Добрый питуха, девочки! Веселый и щедрый! Спросите, у кого хотите…

Веселье на улице Сент-Илер продолжалось до самого рассвета к великому неудовольствию жителей, из-за шума не сомкнувших всю ночь глаз, и безмерной радости беззаботных школяров, которые чуть стало светать, с песнями стали разбредаться по соседним улочкам. Франсуа велел им проводить королеву и сам пошел с ними, а потом, вздрагивая от утреннего холодка, самой короткой дорогой вернулся домой и по пути вовсю ругал себя за то, что в пылу веселья пропустил время и теперь возвращается через час после того, как встал мэтр Гийом.

«Вот в первый раз дядюшка и поймает меня», — подумал Франсуа, и действительно, едва он свернул с улицы Сен-Жак на улицу Матюрен, из окна их дома выглянул мэтр Гийом.

— Откуда это ты явился? — строгим голосом осведомился каноник.

Он спустился на улицу, схватил Франсуа за руку и с таким гневом встряхнул его, что тот предупредил:

— Если вы будете обращаться со мной таким образом, я уйду, можете мне поверить.

— Куда?

— Я знаю, куда, — ответил Франсуа. — Как видите, дорога передо мной открыта.

И, чуть отступив, он указал на улицу.

— Так вот оно что! — воскликнул мэтр Гийом. — Я так и думал. Мне рассказали про твои проделки.

— Про мои проделки?

— Про этот камень, который вы украли от особняка мадемуазель де Брюйер. Да, да! И нечего разыгрывать удивление. Про тебя известно, что ты один из тех преступных негодяев, которые по ночам срывают вывески и совершили сотни других злодеяний. Тебя обвинили в этом перед прево. Да, да. Тебя. Некоего человека, который прозывает себя Франсуа Вийоном. Негодник! Как видишь, мне все сообщили. Вчера, когда вы предавались безобразному разгулу, ко мне пришли и оповестили, что мадемуазель де Брюйер подала жалобу.

— Да она спятила!

— Замолчи!

— Сумасшедшая старуха, — не унимался Франсуа. — Раз так, я пойду к ней, и она узнает, кто я такой, а там поглядим. Чтобы обвинять, надо иметь доказательства.

— Франсуа!

— Нет уж, у меня есть право защищаться.

— Ну а как прево узнал, — поинтересовался мэтр Гийом, — что ты был среди тех, кто на рынке разгромил навес над харчевней «Свинья-тонкопряха»? Ты можешь мне объяснить?

— М-да, — протянул Франсуа. — Тут уж не поспоришь.

Пожав плечами, он хмуро бросил:

— Я страшно устал. Пустите меня, мэтр Гийом. Допросите меня завтра или послезавтра. Мне хочется спать.

Каноник умолк и только с сокрушенным видом возвел очи горе.

— Спать… — глухо пробормотал Франсуа. — Вы только представьте себе, ни у кого из нас ни днем, ни ночью не было ни минутки отдыха.

— И вы пили, как скоты?

— Что? — переспросил Франсуа. — Скоты? Почему скоты?

— Да достаточно взглянуть на тебя, — произнес жалобным голосом мэтр Гийом. — Тот мальчик, который вырос в моем доме у меня на глазах и которого я считал честным и учтивым, вдруг оказался бесчестным негодяем! Господи, какой стыд, какой позор! Я в полном отчаянии! Нет, этого не может быть!

— Может.

— Как! Ты посмел… Ты признаешься! Всесильный Боже! Нет. Ты не понял меня. Я спрашивал тебя только для того, чтобы ты сказал, что все это неправда, чтобы опроверг обвинения. Франсуа! Ты слышишь меня?

— Да что тут опровергать, — буркнул школяр. — Я в точности таков, как вы меня обрисовали. И не стоит вам волноваться, дядюшка. Ежели человек выбрал свой путь, не надо мешать ему идти им. Всегда может подвернуться случай исправиться. Ведь жизнь человеческая полосатая: то черная полоса, то белая.

— Да что ты такое несешь?

Франсуа умолк, постарался овладеть собой и вдруг, обойдя дядюшку, который с горестным изумлением смотрел на него, усталым шагом поднялся по лестнице, вошел к себе в комнату и с грохотом захлопнул дверь.

— Чудовище! — прошептал почтенный каноник, исполненный отчаяния. — Он погиб. Из него сделали злодея! Боже мой, как его спасти?

На следующий день, расстроенный и напуганный, мэтр Гийом нанес визит прево и поделился с ним своими опасениями. Робер д’Эстутвиль, хорошо знавший каноника, не прерывал его, дав выговориться, и только делал какие-то заметки. А когда тот закончил, прево сказал, что только из уважения к почтенному канонику не станет давать делу хода, но при условии, что Франсуа одумается и пообещает вести себя спокойно.

— Приведите его ко мне, — суровым тоном добавил он. — Я ему сделаю внушение, и все будет хорошо.

Однако Франсуа отказался идти к прево, заявив, что ежели тот желает поговорить с ним, то пусть непосредственно прикажет ему явиться к себе. А самому идти к нему без гарантий, что оттуда тебя выпустят, дураков нет. И ни на какие уговоры Франсуа не поддавался. Он прекрасно обойдется без внушений и наставлений этого вельможи.

— Но ведь он не желает тебе зла! — объяснял племяннику мэтр Гийом. — Поверь мне. Это добрый и миролюбивый человек. И к тебе хорошо расположен.

— Вот вам еще одна причина не идти к нему и не портить ему настроения. А ну как я рассержу его каким-нибудь своим высказыванием, и он из доброго и миролюбивого человека превратится в злобного и раздраженного?

— Ты неисправим!

— Нет, дядя, я такой, какой есть, и веду себя так, как должен вести. Даже постарайся я выставить себя в хорошем свете, я ничего не добьюсь. Ну а что до требований учтивости, извинитесь за меня перед этим благородным человеком. Скажите, что я заболел и посещу его позже.

— Когда же?

— А никогда!

Однако история с похищенным межевым камнем переросла в настоящий скандал, и Франсуа уже не знал, что думать. М-ль де Брюйер подняла чудовищный шум, кричала об ущербе, каковой причинили ей, и забрасывала превотство жалобами, в которых требовала, чтобы это дело было рассмотрено в парламенте[24]. Ренье, Табари и брат Бод, чувствуя, что дело оборачивается весьма скверно, разыскали Франсуа и объявили ему, что нужно действовать. В жалобах старой девы упомянуты все их имена, но что гораздо хуже, в деле есть множество донесений стражников, которые, порасспросив разных людей, много чего вызнали.

— Нам нужно, — объяснил Ренье, — с помощью твоего дядюшки добиться встречи с Робером д’Эстутвилем. Иначе мы спеклись.

— И встретиться с ним нужно как можно быстрее, — добавил брат Бод.

— Ладно, — кивнул Франсуа.

В тот же вечер, запершись у себя в комнате, Вийон сочинил балладу в честь супруги Робера д’Эстутвиля, причем он сделал небольшой поэтический фокус и первую строфу написал как акростих, чтобы дама порадовалась и восхитилась, прочтя свое имя по первым буквам строк. Амбруаза де Лоре, или, как называли ее в Париже, «превотша», была величайшей любительницей и ценительницей поэзии. В своем доме она устраивала большие приемы, где приглашенных гостей, принадлежащих к самым лучшим фамилиям, встречали и принимали со всей возможной куртуазностью.

Держа в руках свое сочинение, Франсуа, одетый бедно, но аккуратно, явился в дом прево и заявил, что его ждут. Слуга провел его через анфиладу богато украшенных и расписанных просторных комнат в залу, где стоял в окружении дам Робер д’Эстутвиль, который поначалу не мог взять в толк, кто пришел к нему и чего он хочет.

Наконец разобравшись, он недовольным голосом бросил Вийону:

— Я хотел видеть тебя утром, а не сейчас.

— А я не понял, — изображая безмерное смущение, объяснил Франсуа.

— Ладно, поверим, — буркнул прево. — Насколько я тебя знаю, ты понадеялся избежать выволочки. Зря. Свое ты получишь по полной мере. Идем-ка со мной. Сейчас мы с тобой разберемся. — И, подведя Франсуа к дамам, прево объявил с улыбкой: — Позвольте представить вам: самый беспокойный и вредный школяр в Париже. Это он украл камень «Говеха черта». Как видите, он даже не отрицает этого.

Смущенный Франсуа промолвил:

— Если бы я знал, что мне придется устыдиться этого перед столь блистательным собранием, я ни за что не стал бы этого делать.

— Поди ж ты! — удивился Робер д’Эстутвиль. — Я и не знал, что он такой куртуазный. Он, оказывается, за словом в карман не полезет. А что это за бумага у тебя свернута? Прошение?

— Мессир, — пробормотал Франсуа, — я не смею…

— Давай сюда, — приказал прево, развернул лист дрянной бумаги, бросил на нее взгляд и удивленно спросил: — Что такое? Это никак стихи? Ты что, поэт?

Насупив брови, он стал читать балладу Вийона и, удивленный тем, что она так красиво и ладно написана, поднял глаза на школяра.

— А твой дядя мне ни словом не обмолвился об этом.

— Он не знает, — чуть слышно объяснил Франсуа.

— Как и о многом другом.

Франсуа утвердительно кивнул, но, видя, что Робер д’Эстутвиль протянул балладу жене, чтобы и она прочла ее, склонился в поклоне и обратился к Амбруазе де Лоре: