Франк Шетцинг – Тирания бабочки (страница 5)
– Они в своем уме? – сказал он, нахмурив брови. – Почему они не припарковались наверху, на шоссе?
– Потому что мы еще не перекрыли подъезд.
– А почему…
Остаток вопроса он проглотил. «Почему…» Да потому что их слишком мало, на все не хватает.
– Лютер? Эй! Я спрашиваю, чего именно?
– Что «чего именно»?
– Чего он хотел, когда не позвал на помощь?
Лютер оторвал взгляд от санитарной машины и глубоко вздохнул. Если они только что уничтожили следы на лесной дороге, этого уже не изменишь.
– Удостовериться, я думаю. Что она мертвая.
Он медленно двинулся вверх по склону. Толстый ковер из хвойных игл и истлевших листьев смягчал его шаги. Под шатром листвы пахло дождем прошедшей ночи, озоном и эфирными маслами. Кусты шпалерника, дикие цветы и папоротник росли среди камней и обломков, низкорослый лавр и орешник создавали непроходимую путаницу. Надо было сильно приглядеться, чтобы различить сломанные ветки и проследить путь «ангела» – от машины, которая застряла перед дугласией. Перед ними открывалась площадка, усеянная округлыми белыми камнями. Хорошо виднелись борозды в грязи, мелкие канавки, в которых все еще стояла вода.
– Она бежала, Лютер. Всю дорогу вниз, до края.
Поскальзываясь, спотыкаясь, прыгая. Потерянная в каплющей черной дыре. Ее пятки вдавливались в землю и взрыхляли ее, когда она вслепую бежала к каньону. Она готова была сломать лодыжки, сорвать кожу с костей, чтобы в конце собственный прыжок унес ее в погибель в облаке обломков. Кусты так надежно скрывали затаившуюся за ними пропасть, что даже полная луна не смогла бы предостеречь ее от того, что ее ожидало. От пустоты.
Лютер представил себе, как она сорвалась в бездну. Ее смятение, вспышку паники. Шок от невозможности отмены фатального шага или, может, быстрым взмахом век – надежда, пляшущая искра, задушенная знанием, что это все-таки не сон. Ведь как только истек момент, когда ее ступни должны были коснуться почвы, обеспечив ей жизнь, ее возможности сгорели в стремительном падении. Ее крик взорвался между стенами каньона, пронизывая ночь, понесся над тьмой гор к океану и дальше поверх него, облетая земной шар, чтобы встретиться с самим собой…
– Лютер?
Он замер между бороздами. Еще больше следов, менее глубоких, зато с более четкими краями. Возможно, того мужчины, отпечаток следа которого они нашли на краю.
– Хочешь гипотезу наспех, мой шериф?
– Выкладывай.
– Допустим, оба сидели в машине…
– Поскандалили.
– Причем по-настоящему, – она кивнула, – с рукоприкладством и криками. Он или она въехали в дерево. Она выскочила, рванула вслепую в кусты, он…
– А что их вообще занесло на лесную дорогу?
– Для этого надо было знать, куда она ведет.
– Вот именно. – Лютер посмотрел на нее. – Было бы суперидеей разузнать это.
– И кто потом проследит, чтобы ты здесь не растоптал все окончательно? – Рут глядит на дорогу. – Где вообще был дорожный патруль?
Разделение обязанностей. Шериф расследует обстоятельства смерти, а дорожная полиция – события дорожно-транспортных происшествий.
Она подошла к краю каньона.
– А вы? Вы там внизу вообще шевелитесь?
– Осторожно, Рут! – Голос руководителя горно-спасательных работ был приглушен камнями и вместе с тем отражался от камней, из-за чего казался странно потусторонним. – Смотри, как бы нам и тебя не пришлось снимать с дерева.
– Поцелуй меня в зад, Декстер!
– Что ж, моя работа не знает границ. Дама готова к путешествию, окей? Мы поднимем ее вверх. А вы можете там ее подхватить.
Готова к путешествию…
Восемь лет назад, в другой жизни, другая дама, к которой тоже можно было отнести эти слова, покинула дом Лютера. Она уходила с чемоданом, а ведь всего за два часа перед тем хотела, чтобы ее встретили с радостью, когда она – позвонив, конечно, ради приличия в дверь – достала из сумочки свой ключ и вошла. Может быть, она надеялась, чтобы ее уговорили или еще каким-то образом убедили вообще не собирать этот чемодан, но Лютера там не оказалось. Гнев и обида, переплавленные в детское упрямство, погнали его в спецпатрулирование, хотя Карл Мара сам готов был взять эту поездку на себя, чтобы помшерифа смог урегулировать свои домашние дела. Лютер между тем считал, что тот, кто собирается вынести из общего дома упакованный чемодан, заслуживает полной меры его презрения, так что он – когда Джоди загружала багажник своего «чероки» – на другом конце округа улаживал случай домашнего насилия.
Теперь, когда «ангел» лежал на мху – так мягко туда уложенный, как будто была опасность, что он может проснуться и испугаться, – Лютер ощутил укол в сердце. Оно заболело, как будто кто-то задел в нем осколок и слегка повернул его. Горло у него сжалось, но потом этот момент прошел. Привычка оказывает успокоительное действие. Боль возвращается, как комета, траектория которой растягивается на годы, что хотя и удлиняет интервалы между ее появлениями, но не оставляет надежды, что когда-то она улетит совсем. Ни прощения, ни избавления.
Лютер натянул свои латексные перчатки.
Глаза у нее янтарного цвета. Они могли быть имитацией стекла, так они смотрели мимо его головы. Дождь прилепил ее темно-каштановые волосы к голове, джинсы Boyfriend Cut, типаж Холли Берри. Изящная – было первое впечатление Лютера, когда его взгляд пробежался по ее простертому телу, тренированная – второе. Мускулистая даже – мелкие привлекательные мускулы. Превосходные пропорции, одно к одному, можно было бы проводить время с этим телом, которое поразительно напоминало тело Джоди. Почти облегчение, что губы, подбородок и скулы позволяли заключить о ее мексиканском происхождении. Ее возраст? Неизвестен. Где-то около тридцати. Слишком обезображивающие царапины и ссадины, которые могли быть получены во время бега. Он пытался их прочитать – видел, как ветки стегали ее и колючки вонзались в кожу. Серьезными повреждениями она обязана, вероятно, сосне-лисохвосту, на которую упала. Ветки нанесли ей зияющие рваные раны, в которых уже обосновались мухи и крошечные личинки, усердно продолжая дело, начатое бактериями несколько часов назад. Зеленые стилеты проткнули ее плоть, по лбу и щекам тянулись тонкие разрезы, обильно кровоточившие и покрывшие ее лицо ржавой маской, из которой неестественно светились глаза. Трупные пятна и синяки переходили одно в другое, левая нога – вероятно, сломанная… Нет, совершенно точно сломанная.
Но отчего же она умерла?
Лютер полез в карманы ее джинсов, приподнял ее бедра и обследовал задние карманы. Смертное окоченение пока что ограничивалось веками и лицевыми мускулами, а тело еще оставалось послушным. В карманах ничего, кроме нескольких долларовых купюр. Правая ступня босая, на левой перепачканная в грязи кроссовка – вторая, вероятно, лежит на дне ущелья. Он повернул голову и увидел пару тонких ног в колготках противоестественного серо-коричневого цвета, какие обычно носит Марианна Хазерли. Санитар поставил в траву ее врачебный чемоданчик и поднял два пальца в знак приветствия:
– Хай, Лютер.
– Хай, Тед. – Лютер выпрямился, сразу сильно превзойдя ростом женщину с волосами мышиного цвета. – Доброе утро, Марианна.
– Чего уж тут доброго.
– Да просто рад тебя видеть.
– Ну-ну. – Она фыркнула. – Делать тебе больше нечего, что выполняешь мою работу?
Лютер заставил себя улыбнуться. Судебная медичка не так уж стара, как кажется, – ей нет и семидесяти, пытается он вспомнить, – но выглядит так, будто сама представляет случай из судебной медицины. У нее бледный цвет лица, и пахнет она одеждой, которую давно не меняли. Между пальцами налипли остатки шоколадного батончика. Не удостоив Лютера больше ни единым взглядом, она раскрыла свой чемоданчик.
– Вы строите теории, не принимая во внимание состав преступления. Это безответственно. Я слышала там, сверху.
– Как так? – удивилась Рут. – Мы просто про нее говорили.
– Вы про нее рассуждали, когда она еще висела на дереве.
Ледяного цвета глаза Рут оглядели Марианну. Лютер кивнул ей в сторону лесной дороги:
– Идем. Посмотрим на машину.
Водительская дверца внедорожника открыта. Пассажирская, наоборот, заперта, и теории Рут из-за этого снова грозит развал. В ее сценарии оба протагониста в ярости выскочили наружу, вместо того чтобы с трудом выбраться через сиденье другого. Машину покинул явно лишь один человек.
– «Безответственно!» – Рут дает волю раздражению. – Чего только мы не терпим от этой мелкой полевой крысы!
– Она свое дело знает, – говорит Лютер.
– Другие тоже знают свое дело. Нам надо было спросить Карла. Карл всегда хорош для первой экспертизы.
Лютер обходит внедорожник вокруг и осматривает почву.
– Первая экспертиза, говоришь?
– Честно, Лютер, мне что вдоль, что поперек, насколько Марианна знает свое дело и что силой своих рук она может превратить говно в печенье, когда это происходит в ее так называемом институте. А у нас тут есть шериф, следователь по убийствам, зачем нам еще это дерзкое огородное пугало? – Она набрала в легкие воздуха. – Которое к тому же еще и жрет на месте преступления.
«Потому что шериф из-за ревматизма больше не сядет в патрульную машину, – думает Лютер, – и тем более не выйдет из нее». Но это поучение он оставляет при себе. Рут принесла бы Карла Мара сюда на своем горбу, только бы избежать всякого контакта с Марианной Хазерли.