Франческо Паоло Де Челья – Вампир. Естественная история воскрешения (страница 4)
Звучит как проблема общественного порядка, не более. Такая формальная, что даже скучно. Однако за нарочито канцелярским слогом Глазера скрывается «довольно путаный, но сдержанно тревожный» отчет, как назвал его историк эзотерики Антуан Февр. Отчет, который подтверждал деревенские слухи7. «И я не могу винить местных жителей в этом их желании», – заключает Глазер.
Западное Рождество было не за горами. Долгожданный, расцвеченный огнями праздник тех, кто оказался в Медведже по воле начальства, кто неустанно инспектировал, делал записи, раздавал поручения. Во время праздничных застолий в те дни Глазер наверняка не раз возвращался мыслями к усопшим, столь дерзко потревоженным всей этой суетой, и считал, что выполнил свой долг. Он в срочном порядке отправил рапорт подполковнику Шнецеру, а тот, в свою очередь, понимая всю остроту вопроса, счел нужным переслать его вышестоящему командованию в Белград.
И вот тут уже проблема не показалась надуманной и несерьезной. Со скоростью молнии начальство отдало приказ отправиться в Медведжу самому титулованному специалисту – Флюкингеру в сопровождении нескольких офицеров, которые, как и он, были хирургами. 7 января 1732 года Флюкингер ступил на землю той самой деревни, что жила в ожидании апокалипсиса. Его задачей было не просто осмотреть тела, как это сделали до него, а изучить их с помощью хирургических инструментов, чтобы снять с покойников клеймо проклятия. Нужны были доказательства или опровержения дьявольского следа. И он найдет ответ. Не будь он Иоганн Флюкингер! Он развернет цепочку событий прошлого и узнает правду!
Было Рождество. Да, снова Рождество. Сербское православное – по юлианскому календарю, который в XVIII веке на одиннадцать дней отставал от григорианского, официально принятого на территории Габсбургов. И хотя Флюкингер, как он полагал, прибыл на место загадочных смертей 7 января 1732 года, по местному исчислению времени он оказался там 27 декабря 1731-го. Возможно, офицер даже не задумывался об этих календарных особенностях, но благодаря важной миссии он стал своего рода духом грядущего Рождества. Кем-то, кто был способен показать человеку, что такое смерть. Выставить ее напоказ. Без пощады. Без стеснения. Об интересе местных жителей к расследованию свидетельствует письменный отчет Флюкингера, в котором сказано, что представители общины, вместо того чтобы заниматься рождественскими ритуалами и приготовлениями к празднику, лихорадочно выслушивали жуткие подробности дела и комментировали посмертное состояние тех, кто еще несколько недель назад жил вместе с ними на этой земле.
Зимой мертвые особенно активны. В холодное время года там, под землей, они получают большую власть над природой и над нами, ведь они находятся там же, где и семена, что мы посеяли, семена, которые прорастут и помогут нам выжить в следующем году. В темном земляном чреве мертвецы оплодотворяют посевы, которые сами по себе не в силах пробиться весной к солнцу и свету. «Гиппократ говорит нам, что души умерших помогают семенам прорастать, а в „Геопонике“ сказано, что ветры (то есть души умерших) дают жизнь растениям и всему сущему», – отмечает Мирча Элиаде8. Вот почему Рождество, если отбросить риторику, – это праздник мертвых. Обманчивый праздник, скрывающий страдания истинной тьмы за прославлением желанного света. Эхо бездны. Сердце ночи, за которой не обязательно придет рассвет.
Святое Рождество. «Жуткое» и «завораживающее» Рождество9. Праздник потустороннего, противоречивый во всем, в том числе и в гастрономических проявлениях. Одно из тех зимних торжеств, призванных укротить хтонические и смертоносные силы, которые всегда готовы высунуть когтистые лапы из недр земли10. И если на то пошло, это праздник подарков. Их приносит Дед Мороз (в разных традициях его называют по-разному), при мысли о котором дети не могут уснуть и прислушиваются к каждому случайному шороху. А ведь этот Дед Мороз – все тот же древний святой Николай, возвращенный к жизни своеобразным ритуалом с элементами танатологии и эстетики. По сути, это выходец из загробного мира, покойник, которому малыши, следуя обычаям определенных областей, предлагают молоко и печенье в обмен на подарок. Но также и затем, чтобы он не наказывал их, чтобы не отдавал их рождественскому черту Крампусу или другим слугам дьявола (в некоторых французских регионах куклы этих зловещих мифологических персонажей наряду с изображениями вампиров публично сжигают)11.
Такие уж мы – с особенной тягой к неизведанному. И это несмотря на все старания Coca-Cola и ее рекламщиков, словно по волшебству превративших византийского епископа с Ближнего Востока, с изможденным от поста и морских ветров лицом, в упитанного голубоглазого владельца фабрики подарков, которого окружают веселые эльфы12. Во всяком случае, еще недавно мы были такими. Еще недавно мы верили, что между Рождеством и Богоявлением – а вернее, в период между лунным и солнечным календарными циклами – есть двенадцать дней вне времени и пространства, двенадцать магических дней, когда в кристаллах льда медленно рождаются неземные пейзажи. И тогда, ночами, что кажутся бесконечными, открываются «таинственные врата» в мир мертвых. И тогда все они – из того мира – приходят в этот, на время становясь свободными: светлые и темные, святые и проклятые, дарующие радость и приносящие болезни и смерть. И тогда – в разных уголках Европы, порой совсем не похожих, в ночном тумане можно различить целые полчища призрачных фигур, идущих следом за древним божеством13. Страшным, могущественным и, возможно, в облике волка: в те времена волков почитали с особенным благоговением14.
Выходит, Флюкингер прибыл в Медведжу именно в это жуткое безвременье. В те дни, которые – особенно в славянских православных общинах – воспринимались как темные и нечистые. Дни хаоса. И в это время лучше не высовываться наружу, тем более по вечерам, если, конечно, не хочешь встретиться с караконджулами, или, как их называют по-гречески, каликандзарами – мифическими существами, напоминающими гоблинов. Также они могли быть похожи на детей – лохматых, с длинными ногтями, которым никогда уже не суждено вырасти. Каждый год в эти темные двенадцать дней они, отбывая свое наказание, бродили по городам и деревням, жестоко разыгрывая, а иногда и поколачивая богобоязненных христиан15.
В такое время принято было крепко-накрепко запирать двери – чтобы в дом не проникло воплощенное зло16. Нежданным гостем мог оказаться, например, вампир или оборотень, которых люди этих мест не особенно различали – даже на уровне названий17. И ни за что на свете их страшные имена нельзя было произносить: тсс, пожалуйста, тише18.
Период между Рождеством и Богоявлением – время становления исключительной власти пухлощекого младенца Иисуса, эгоистичного и избалованного, каким может быть только сын хозяина. Он уже родился, но еще не был крещен. Как ни парадоксально звучит, в эти двенадцать дней Иисус – нехристианский Христос. И, будучи могущественным, диким еще божеством, он превратил это время года в так называемые «языческие», «некрещеные» или, как еще говорят, «нечистые» дни. Все, что происходило до 6 января, было вне Божьей милости и Божьего промысла. Было проклятым, носило на себе печать дьявола. И потому даже родиться в это время считалось дурным предзнаменованием. Младенец, появившийся на свет в один из «некрещеных» дней, мог превратиться в кого-то из тысяч жутких созданий, бродивших по лесам, творивших зло на перекрестках и в домах19. В том числе, конечно же, и в вампира. И уж тем более не стоило в эти дни уходить к праотцам, разве что умирающий готов был после смерти стать чем-то вроде мумии или сушеной трески, а потом еще и вернуться в этот мир – преследовать живых20. Отсюда и название такого времени – «вампирские дни»21.
В общем, лучше затаиться в эти двенадцать дней, когда «мертвые и живые внезапно становятся ближе, и границы между человеком и животным, деревней и лесом, разумом и безумием, кажется, почти исчезают»22. Может, потому в ту зиму вампиры, как послушные школьники, тихонько ждали, когда придет именно это – «нечистое» время, чтобы во всей красе предстать перед австрийским хирургом. А через него – и пред всей Европой. В самом деле, Рождество – вот истинный праздник воскрешения, а не Пасха, теплая, дарящая надежду, вся в лучах солнца, стоящего уже высоко над горизонтом.
С нетерпением в сырых могилах ждут этих дней мертвецы. Ждут почти что с вызовом. С неумолимым желанием продемонстрировать живым, как на самом деле легко им вернуться из подземных глубин, куда так поспешно загнали их оставшиеся на земле. А в это время Флюкингер размышлял, как вообще все это могло произойти. Он пытался сопоставить факты, связать нити событий и выявить первопричину. Кто же занес инфекцию? Кто был первым?
Возможно, хирургу даже и не пришлось прилагать особых усилий: ответ пришел к нему сам, вернее, прозвучал, правда, голосом живого – не мертвого. В те самые дни в тайниках памяти одного из жителей деревни отыскалась пугающая история Арнольда Паоле, упавшего с повозки с сеном. Это придало всем последующим событиям определенный смысл и последовательность. И все же полностью полагаться на слова местного жителя Флюкингер не спешил: воспоминания людей часто бывают обманчивы, особенно когда они отчаянно ищут виновного. События, о которых поведали хирургу, произошли давно и, вероятно, не были связаны с тем, что творилось непосредственно в те месяцы. А все же идея некоего единого, пусть и отдаленного источника опасности казалась значительно понятнее и привлекательнее по сравнению с версией о двух разных причинах бедствий. Словно желая подкрепить свою догадку, рассказчик вспомнил и о четверых несчастных, умерших вслед за Паоле. Значит, он и есть виновник: все логично. Если бы и Глазер услышал эту историю, она, скорее всего, нашла бы отражение в его сочинении. А так – у него об этом ни слова.