Франческа Рис – Наблюдатель (страница 32)
– Дружище! – закричал Том, вставая с шезлонга и по очереди сгребая в чисто мужские объятия сначала Лоуренса, а затем Люка. Я вдруг поняла, что все, кроме меня, на ногах, и ощутила прилив болезненной неловкости. Я уже собралась встать – нужно было во что бы то ни стало избежать зависания на отшибе, какое часто случается, когда в компании старых друзей появляется новичок, – как вдруг Кларисса, подбежав, рывком подняла меня с шезлонга (можно ли быть такой бестактной, чтобы продолжать сидеть?) и подтолкнула в ту сторону, где стоял ее брат.
– А это Лия! – победно объявила она.
Я послала ему эдакую нейтральную улыбку, про себя надеясь, что он сам изберет нашу общую стратегию поведения. Он же по-дружески обнял меня, и я вспомнила ощущение от соприкосновения его обнаженных рук и торса с моим телом. Нащупывая почву, я уже собиралась сказать: «Ну надо же, как тесен мир!» – как вдруг, словно из параллельной реальности, донесся его голос, прозвучавший тепло и искренне:
– Лия! Как здорово наконец с тобой познакомиться.
Сердце у меня екнуло. Объятия разжались, и мы вновь встретились взглядами; улыбка будто бы приклеилась к моему лицу.
– Да, – услышала я собственный ответ и добавила несколько неуклюже: – Давно пора.
Не успела я заметить его реакцию, как меня уже представили Люку – и в этот момент во двор вдруг вышло старшее поколение. Ошеломленная, я старалась поддерживать разговор с Люком и при этом чувствовала себя так, будто бы очутилась на сцене посреди какого-то спектакля и от меня ждут исполнения совершенно немыслимого музыкального номера. Все участники назубок знали свои партии, и мне приходилось делать вид, что и я знаю. Остальные вращались вокруг меня, а я стояла в центре и глупо улыбалась в ожидании, пока все займут свои места для следующего акта, а я под благовидным предлогом сбегу в туалет, отдышусь и хоть как-то проанализирую случившееся.
В уборной царила приятная прохлада. Я присела на краешек ванны и уставилась на собственное отражение в испещренном черными точками зеркале, цепляясь за монотонное журчание воды в кране как за якорь. Совершенно ясно: он не в себе. Наверняка у него мания величия. Или же – хватаясь за спасительную соломинку, предположила я – у него плохая память на лица. Мне как-то попадалась статья, автор которой общался с маленькими детьми и бессемейными взрослыми из глубинки (типа Уигана или Питерборо), которые не узнавали даже собственного отца. Очень похоже, что и Лал этим страдает, правда? Я с горечью рассмеялась в лицо собственному отражению. Конечно, в эту липкую паутину я угодила по собственной вине – погналась за чертовыми «штанишками». Так мне и надо.
Французы должны были прийти примерно через час, а я пока старалась хоть чем-то себя занять, с готовностью помогая накрывать на стол и нарезать фрукты. Кларисса подкралась ко мне со спины, наблюдая за стремительно растущей на столе горкой блестящих лимонных, лаймовых и апельсиновых шкурок.
– Все хорошо?
– Да-да, замечательно! – пропела я. – Что делать, на званые вечера у меня реакция, как у собаки Павлова. Бабушка приучила с младых ногтей!
– Тебе, похоже, очень… весело?
– Да мне всегда весело!
Кларисса саркастически приподняла бровь.
– Иди, присядь, – с нажимом сказала она.
Прекрасно понимая, что моя улыбка больше похожа на болезненную гримасу, я повиновалась.
Все бессознательно собрались в кружок вокруг Люка и Лоуренса, которые, расслабленно покуривая, на пару, как слаженный комедийный дуэт, развлекали публику рассказами о своих приключениях.
– Но самое смешное, – радостно вещал Лоуренс, – было то, что он принял Люка за итальянца – причем безо всяких видимых причин – и настойчиво переводил ему все подряд. Крикнет мне: «Эй, приятель, красотка, да?» – и тут же Люку, с эдакой заговорщицкой улыбочкой:
– А я такой:
– Ой, дорогуша, у нас что, закончились шезлонги? – спросила Дженни, заметив, что я держусь в сторонке.
– Можешь сесть ко мне на коленки, если хочешь. Шезлонг у меня суперкрепкий, а я – сама галантность, – Лоуренс по-приятельски кивнул мне.
– Нет, вот, бери мой, – предложил Люк и, не успела я запротестовать, встал, жестом пригласив меня на свое место. Теперь я, конечно, оказалась рядом с Ларри и почувствовала на себе его пристально-оценивающий взгляд.
– Итак, – сказал он, – не слишком ли кошмарна жизнь с этими психами?
Я поразилась тому, с какой легкостью он играет в эту игру; пристально всмотрелась в его черты в поисках малейшего следа правды – и не обнаружила ничего. Во мне вдруг проснулась жажда соперничества.
– Да уж, «психи» – самое подходящее слово, – сказала я, копируя его ухмылку. Лицо его на мгновение приняло удивленное выражение – но и оно тут же исчезло.
– Что ж, Лия, на эти выходные я буду твоим щитом, – сказал Люк. – А в понедельник вернусь на Коста-дель-Дептфорд.
– Так ты не останешься? – Кларисса попыталась скрыть разочарование.
– Нет покоя нечестивым. Мы собираемся закатить серию вечеринок, так что мне предстоит куча работы.
– Работы! – хмыкнул Лоуренс.
Вид у Люка был почти что обиженный.
– Расскажи-ка о своей работе, Люк, – промурлыкала Анна. – Мы хотим знать все!
– Вот уж
– Я бы не был в этом так уверен, – хмыкнул Майкл.
Тут, как обычно, вмешалась Дженни.
– Ларри, будь умницей, помоги-ка мне принести еду с кухни. Скоро придут гости.
Он послушно встал:
– Как прикажете! Я ваш верный су-шеф.
– Нет, – возразила Дженни. – Су-шеф у нас Лия, а ты будешь посудомойкой.
Я знала, что он, скорее всего, не уловит иерархических тонкостей, – но на душе все равно стало теплее.
– Как здорово! – воскликнула Кларисса. – Прямо как в старые добрые времена!
Я редко видела ее такой воодушевленной. Они с Нико сидели, притиснутые друг к другу, в гамаке – ее затылок в сгибе его руки, – курили и пили какой-то подозрительно мутный коктейль, который Люк объявил своим «фирменным». Остальные устроились на низенькой каменной изгороди. Жером легонько перебирал пальцами мои волосы, но я этого почти не чувствовала. За весь вечер он не произнес почти ни слова, явно чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что присутствующие вполне предсказуемо перешли на английский. Когда он неловко представлялся ребятам, я ощутила прилив невыразимой нежности: казалось, его речевой аппарат попросту не в состоянии воспроизвести модуляции моего родного языка, который с такой непринужденной естественностью связал нас с Ларри. До сих пор я была знакома только с французской ипостасью Жерома – игривой, дерзкой, смышленой и открытой. Но если его язык, когда я только начала его учить, смягчил мой характер, сделав более податливой и в чем-то даже наивной, то мой язык возымел для него прямо противоположный эффект. Его английское «я» было замкнутым и угрюмым.
Я вспоминала нашу первую ночь вместе – как он поставил мне старинную алжирскую песню в стиле раи[129], которую использовал в качестве сэмпла для композиции; как крепко обнимал и нашептывал на ухо перевод арабских слов; как его голос восхитительной басовой линией мягко ложился на парящую в вышине вокальную партию. На этом языке он говорил с явным наслаждением – рассказывал, что сознательно решил усовершенствовать свои познания в арабском, на котором общался с бабушкой и дедушкой по линии матери в детстве и который его мать не менее сознательно забросила, будучи школьницей. Вспомнив уверенность в его голосе, звучавшем возле моего уха, я вновь ощутила на ключицах неприятную тяжесть вины.
Молчаливость его была связана не только с переходом на английский. К его приезду я уже была пьяна, поскольку налегала на коктейли Люка как на социальные костыли. А потом Майкл, все еще пугающе жизнерадостный, ни с того ни с сего окатил Жерома ледяным душем, приветствовав с подозрительной холодностью. Да и сам Жером, надо признать, не предпринимал никаких попыток расположить к себе хозяина, хотя в целом вел себя сдержанно и вежливо. Зря я рассказала ему о том эпизоде с нектарином.
Не спасали положение и «новенькие». Мы с Ларри каким-то образом оказались участниками странного поединка – кто заставит другого испытывать наибольший дискомфорт.
– Знаешь, а ведь я пару недель назад был в Париже, – пустил он свою первую стрелу.
– Да ну? – отозвалась я с притворным равнодушием.
– Ага. На вечеринке с кучей англичан, возле парка в 19-м округе. Прикинь, как круто было бы там пересечься? – в этот момент он выглядел до отвращения довольным собой.
Остальные упорно не замечали напряженности между нами – за исключением, по-видимому, Жерома. С самого своего появления на вечеринке он обнял меня за талию в совершенно нехарактерной для него собственнической манере; я тут же напряглась. Став благодаря волшебным коктейлям Люка еще более раскованной, чем обычно, я грубо вырвалась из его объятий. Не проходило ощущение, что Лоуренс наблюдает за всей этой пантомимой с нескрываемым ехидством, и какую-то долю секунды я его просто ненавидела. Потом прильнула к Жерому (мучимая угрызениями совести из-за его явно уязвленного вида), промямлила что-то неразборчивое про «жару» и мысленно – с усиленным алкоголем драматизмом – признала себя чудовищем.