Франческа Рис – Наблюдатель (страница 16)
Для туалетной кабинки здесь было даже чисто. Дурман кружил мне голову, и все, казалось, двигалось с удвоенной скоростью. В ушах гулко отдавался ритм музыки и ее прерывистое дыхание. Я заломил вверх ее изящные белые руки и резко, через голову, стянул с нее блузку. Кожа ее в ультрафиолете светилась синевато-белым; я чувствовал, как она на ощупь ищет пуговицы моих джинсов. Я прижал ее к влажной стене, и мы поцеловались. Глаза ее сияли. Она отстранилась и подставила мне свою обнаженную шею. Ухо мне обжигало ее дыхание, она была так невероятно сексуальна. Разве могло что-то пойти не так?
– Ох, – она расстегнула мои джинсы и на мгновение скривилась от разочарования – но тут же взяла себя в руки и опустилась на колени. Я закрыл глаза, откинулся назад и растаял от жара ее рта – причем «растаял» в прямом смысле этого слова. В конце концов она сдалась, смущенно улыбнулась, встала и снова принялась меня целовать, тихонько постанывая, – наверное, чтобы подбодрить. Я и сам пытался это сделать. Она обхватила мою свободную руку и провела пальцами по кружевной оборке своих трусиков.
– Как-то неловко вышло, – сказал я наконец, прочистив горло.
Она вздохнула, стиснув зубы и широко распахнув глаза в обрамлении лиловых теней и угольной подводки.
– Когда мы танцевали, ты был так возбужден!
– Дело вовсе не в тебе, правда.
– Да я знаю.
С секунду мы помолчали; она решительно смотрела в пол. Откуда-то снаружи кабинки раздавались вопли:
– С такой прической он похож на Трейси Торн – только ни капли ее таланта!
– Со мной такого отродясь не бывало, знаешь ли, – повторил я.
– О, время от времени это происходит даже с лучшими.
Джоанна одарила меня снисходительной, почти материнской улыбкой, разгладила юбку и безуспешно попыталась ликвидировать потеки туши под глазами.
– Ну что, – произнесла она, – идем обратно?
В лучах закатного солнца водная гладь переливалась перламутрово-серым, словно раковина устрицы. Блики гаснущего света, сверкая, отражались от воды до самого горизонта, сливаясь с сиренево-оранжевой дымкой. Я вглядывался в темные морские просторы. Все дальше и дальше отходя по песчаному пляжу от дома, я уже не слышал, что там происходит, – остался только треск цикад.
Теперь, когда приехали все остальные, мне приходилось выбираться с ноутбуком на пляж и делать вид, что работаю, – хотя в голове моей, конечно, царила абсолютная пустота.
– О, Майкл, ну не будь ты таким асоциальным! Том вот готовит апероль-спритц – останься с нами!
– Нет, Дженни, оставь его! – ядовито-сладким голосом пропела Анна. – Он
Ох уж этот убийственный тон с заговорщицким подмигиванием: ее муж, так долго переживавший творческий застой и ничего не писавший, снова
Мой семидесятый день рождения приближался с ужасающей скоростью, и все же, в эти несколько месяцев, с момента появления Лии, время будто бы замедлило ход. Теперь прошедшие десятилетия сжались, подобно мехам аккордеона, и, чтобы их коснуться, достаточно было лишь протянуть руку. Глотнув пастиса, я закрыл глаза.
Семидесятые пронеслись сплошной безумной вакханалией, но к концу этого десятилетия я стал писать по-настоящему. «Ричард. Падение» принес мне успех астрономических масштабов, и в жизни ненадолго воцарилась стабильность. Конечно, были и вечеринки – но теперь все изменилось. Теперь и они служили для дела – эдакая новая форма гедонизма, с характерным напором, амбициями и ориентацией на цель. Когда родился Лоуренс, меня захватило то легкое раздвоение, которое позволяло переключаться между разными сферами моего существования. В те годы я старательно поддерживал образ любящего отца; написал (сравнительно легко) два романа (которые теперь считаются моими самыми зрелыми), да еще умудрялся вести некое подобие подпольной свободной жизни, втайне от жены.
Да и что сподвигло меня на тот, первый брак? Не то чтобы я не любил Диану – нет-нет, она была неподражаема: остроумная, красивая, проницательная. Сам я вырос среди сплошных Дженис Джармен – девушек, которые постоянно говорили о купонах, смотрели эстрадные шоу и считали шмотки от Marks & Spencer верхом престижа; девушек, которые хихикали до свадьбы и рыдали после. В Оксфорде я узнал о существовании принципиально нового вида женщин: они слушали Франсуазу Арди (и понимали, о чем она поет) и, засиживаясь до четырех утра, курили и обсуждали Антонена Арто.
К моменту моего знакомства с Дианой, только что окончившей театральную школу и надеявшейся получить роль в постановке по «Ричарду», я уже хорошо знал этот тип – поскольку и сам к нему относился. Я научился правильно держать нож, усвоил, что чаепитие в половине пятого – это ланч на основе… чая. Потом привык «забывать» все эти заработанные собственными шишками знания и относиться к йоркширским ноткам в своей речи как к некоему знаку отличия, залогу аутентичности. Жизнь моя протекала на краю общества, к которому я стремился принадлежать. Для своей семьи я был чужаком – надменным, эфемерным существом из другого мира. Эта отчужденность позволяла мне изучать окружающих с обоюдным интересом. И в Оксфорде, в Лондоне, на каждом этапе своей жизни, я чувствовал себя постоянным зрителем этой пьесы, разыгрывающейся передо мной в сменяющих друг друга декорациях; актеры кружили по сцене, то выступая вперед в луче софита, то отступая в тень. Жениться на актрисе – абсолютно правильный ход, говорил я себе. Раздались чьи-то мягкие шаги, и на мгновение шорох сандалий по песку заглушило пение цикад. По серебристому склону пляжа ко мне шла Дженни.
9
– Слушай, я тут подумал: давай я сначала познакомлю вас двоих – ты же у нас само великодушие, – сказал я Дженни, когда мы повернули на Уордор-стрит. – Хочу, чтобы до завтрашнего вечера ты ее потестила.
–
– Да ладно тебе, Джен, не делай вид, что это не важно.
– Я приехала только потому, что ты обещал мне карбонару, – если мне опять придется есть тоскливый стейк и пирог с почками в столовке – я умру. Так что я здесь только ради здоровья – за лекарством приехала. Ну и, конечно, взглянуть хоть одним глазком на твой последний трофей, – она одарила меня ослепительной улыбкой.
–
Дженни я увидел в свою первую неделю в университете и какое-то время наблюдал за ней с почтительного расстояния. Она изучала лингвистику и, судя по всему, неплохо владела французским и итальянским. Ее мать, по слухам, была беженкой откуда-то из Европы, а еще говорили, что родители ее были интеллектуалами и чуть ли не из социалистов. Она разгуливала по колледжу в тельняшке, брюках-дудочках и украшениях из янтаря. Лишь к концу первого семестра, в пабе, я наконец набрался смелости и смог завести с ней беседу.
– Тебя зовут Дженни, да? – спросил я, со стуком опустив свой бокал на барную стойку.
– Верно, – ответила она, не сводя глаз с бутылок со спиртным, выставленных в ряд над потускневшим зеркалом.
– Вообще-то, мы уже встречались, – храбро продолжал я, – на вечеринке у Хала Пикфорда, в начале семестра.
– Ага, – отозвалась она. – Это же ты написал ту мерзкую рецензию в JCR на концерт Тони Дайера?
Я моргнул.
– Ты знаешь Тони?
– Ага.
– Ну, по-моему, не так уж я его и раскритиковал.
– Хм, – неопределенно протянула она, подпирая кулаком подбородок. – По-моему, ты его назвал «жадным головастиком, исполняющим примитивные слащавые песенки про лютики-цветочки»? Особенно ему не понравились твои слова о том, что он «лучший голос Танбридж-Уэллса»[93].
Я робко попытался возразить:
– Зато я сказал, что прекрасный пол, как правило, падает к его ногам.
– Да – и этим оскорбил прекрасный пол.
Недрогнувшей рукой придвинув свободный стул, я продолжал ее заговаривать – пока наконец она не сдалась и не уступила моим чарам. Потом она призналась, что ей, в общем-то, плевать на Тони – просто она испытывала врожденное недоверие к любому, кто мог «вот так жонглировать словами». Я привык к девушкам, подобным Дженни, колким и язвительным, – и оттого меня еще сильнее поразило, что в глубине души она была удивительно добрым человеком. К рождественским каникулам она стала моей первой подругой, и, когда на третьем курсе отправилась учиться в Болонью, я искренне по ней тосковал. А потом, в конце того же года, она сделала нечто настолько абсурдно-самоуверенное (в этом была вся Дженни), что я – получивший совершенно заурядное и скучное воспитание – поначалу не мог в это поверить. Она решила на какое-то время «отложить учебу» и «немного пожить для себя». Видимо, такие как Дженни, могли себе это позволить. В конце сентября она вернулась в Лондон и устроилась на какую-то скучную стартовую позицию на BBC.
С тех пор главной темой наших разговоров стали ее жалобы на безвкусное картофельное пюре. А поскольку я собирался познакомить ее с Астрид на территории последней, от Дженни не требовалось особых усилий.
– Так она здесь