Франческа Рис – Наблюдатель (страница 18)
Поежившись от этой мысли, я поплелся за ним.
Когда я поступил в Оксфорд, моя мать вела себя почти что как в тот день, когда я на отлично сдал свои экзамены в начальной школе. Она сцепила свои бледные, худые руки и вытерла их о выцветшую розу, когда-то в прошлой жизни сделавшую отважную попытку украсить ее фартук. Потом как-то неестественно поджала губы – будто силилась подобрать правильное выражение лица – и сказала: «Что ж, ты ведь у меня всегда был умничкой, да?»
Однако, когда она ставила на плиту чайник, я заметил, что пальцы у нее подрагивают.
– Принеси-ка мне папиного табачку, а?
Со смутным чувством вины, которое я и сам себе не смог бы объяснить, я подошел к комоду и принялся копаться в ящике. Маме не нравилось, что папа курит – и тем более сам скручивает сигареты. Я же испытывал легкое отвращение при виде того, как курит она, и радовался, что происходит это редко. Глядя на таких женщин, как Лорен Бэколл, появлявшихся в каком-нибудь фильме с сигаретой, в облаке дыма (невесомом, почти прозрачном), я представлял себе, что так, должно быть, выглядят джазовые певицы или те, кто понимает значение слова «экзистенциализм», где-нибудь в Нью-Йорке или Париже. Мама же почти что всасывала кривоватую, желтоватую самокрутку (почему-то напоминавшую мне ленточного червя). Перед глазами у меня возникал образ старой карги из «Белоснежки» – что казалось мне вопиющей несправедливостью, ведь мама наверняка была когда-то хорошенькой, пока характер не взял верх над лицом. В том, как она выдыхала сигаретный дым, не было ни томности, ни изящества; он повисал вокруг нее плотной желтушной хмарью. Я придвинул ей пепельницу.
– Что ж, хотя бы твой брат останется со мной. Слава богу, что на учебу в таких местах, как Оксфорд, еще дают гранты.
Ну вот, опять – легчайший, почти неуловимый укол чувства вины, предательства, будто я что-то делаю не так. Она затушила сигарету – но плохо, так что окурок продолжал дымить.
– Ты же знаешь, что туда сейчас принимают индийцев и вообще всех подряд? – она посмотрела мне в глаза с некоторым вызовом, словно ожидая моей реакции. Отчетливо помню, как обвел тогда взглядом нашу маленькую, аккуратную кухоньку, ощущая тот самый головокружительный восторг, какой испытывают, заплывая далеко в море в дни, когда волны зубчатые и неровные, как колючая проволока.
– Да, знаю.
10
Лия
Когда мой поезд прибыл на станцию, солнце уже село и платформу окутала искрящаяся сумеречная синева. Казалось, я в пути уже несколько дней. Весь день (изо всех сил борясь с похмельем) наблюдала, как за окном проплывает французский пейзаж – будто кто-то неспешно разматывает катушку видеопленки: километры коричневато-зеленых фермерских угодий; стройные тополя и изящные шпили церквушек; золотистые поля пшеницы, плавно переходящие в лавандовые, простирающиеся до самого горизонта; бескрайнее море подсолнухов. Дальше – суровые и величественные горы, а за ними – другая страна. Терракотовые крыши и бурые стены, густые оливковые рощи, извилистые пыльные дороги, герани, зеркальная гладь водоемов и изящные розовые силуэты фламинго.
Марсель на исходе дня потряс меня и привел в чувство. Лестница у вокзала Сен-Шарль, куда я в ожидании следующего поезда присела покурить, была запружена людьми, а внизу простирался невообразимо огромный древний город. Объявления по громкоговорителю очаровывали и завораживали: Монпелье Сен-Рош, Перпиньян, Сет, Барселона, Женева. Я чувствовала себя песчинкой. Мой поезд оказался скрипучим старичком, полным семей и подростков, что разъезжались кто куда по пригородам и окрестным деревенькам, а также – в качестве сезонного дополнения – загорелых парижан в льняных костюмах и эспадрильях. На какое-то время я задремала, а когда очнулась, солнце уже клонилось к янтарному горизонту. Поезд почти опустел.
На моей станции было всего две платформы – и обе безлюдны, так что, выйдя с вокзала, я отправилась прямиком на парковку. Воздух звенел от стрекота цикад. Я проверила телефон: снова сообщение от Эммы, а за ним – еще одно, с незнакомого английского номера, опечатки и пунктуация безошибочно выдают пожилого человека (сразу вспомнились отцовские посты в соцсети):
«Привет лия. анна дала мне твой номер и я уже еду встречать тебя на вокзал Дженни».
Как может образованный, в целом грамотный и даже не лишенный дара красноречия человек разучиться писать, едва взяв в руки смартфон, – всегда было для меня загадкой.
Я села на чемодан и стала ждать. Стоянка была пуста и освещалась лишь одним фонарем. Поразительно, как быстро я привыкла к ритму большого города, – и это притом что свои годы становления я провела в глуши. Взглянув на мириады звезд (наверное, тех же, что каждую ночь представали моему взору в детстве), я невольно поежилась. Несколько минут тишину нарушало лишь жужжание насекомых да шелест в верхушках сосен, покачиваемых ветерком, – как вдруг раздался рев мотора и темноту ночи прорезал яркий свет фар.
Дженни (без всякой надобности – я бы и так ее заметила) погудела в клаксон, потом опустила окно старенького синего «ситроена» и высунула голову:
– Ку-ку! – французский акцент у нее был вполне убедительным.
Помахав ей в ответ с неподдельным воодушевлением, я взяла в руки чемодан. Она потянулась и открыла дверцу со стороны пассажира. Я совершенно неэлегантно забралась в машину. Из потрескивающей магнитолы доносились звуки фортепиано Телониуса Монка.
Она повернулась и посмотрела на меня.
– Божечки мои, да ты же вылитая… – тут она сглотнула и, взяв себя в руки, продолжала с напускной веселостью: – одна моя давняя подруга, – пояснила она со смешком. – Господи, я будто бы привидение увидела! Прости, – она легонько похлопала меня по руке. – Старость не радость, да? Дженни, рада познакомиться!
– Лия, – улыбнулась я в ответ. От нее будто бы волнами исходила доброта, и в ее обществе мне необъяснимым образом сразу же стало легко.
Дженни была хороша собой – густые седые волосы собраны низко на затылке в небрежный узел; породистое, очень выразительное лицо. На ней был заношенный свитшот под горло, нитка янтарных бус и серебряные сережки. Руки, державшие руль, – крупные и в то же время элегантные; словом, практичное сочетание.
– Ну, как доехала? – в ее устах вопрос прозвучал искренне, без ноток фальшивой вежливости.
– О, замечательно! – ответила я. – Обожаю поезда. Люблю смотреть в окно – как меняется и перетекает один в другой пейзаж. Так медитативно…
– Я тоже люблю сухопутные путешествия – и до сих пор мне везло. Прошла старой тропой хиппи, когда это еще было возможно, объехала автостопом и поездом всю Европу и Ближний Восток.
– Ого!
– Ага. Мы с Брайаном – это мой муж – отправились в путешествие сразу после свадьбы, в 1976-м. И пропустили самое жаркое лето в истории Великобритании, представляешь? До сих пор обидно, – рассмеялась она. – С Брайаном я тебя сегодня познакомлю – он тоже здесь, вместе с нашим сыном Томом.
– А как вышло, что вы все дружите с Майклом и Анной? – спросила я.
– Мы с Мики вместе учились в Оксфорде (в каменном веке), и с тех пор мне так и не удалось от него отделаться, сколько ни пыталась! – тут она, сощурившись, наклонилась вперед: – Чертовы проселочные дороги!
Впереди, выхваченный из полумрака светом фар, маячил дорожный указатель: «Сен-Люк-сюр-Мер».
– Так, отлично, это наша деревушка – я еще не выжила из ума! – она рывком вновь завела мотор. – Скоро ты услышишь шум моря!
Деревня, по словам Дженни, состояла из небольшой площади, двух кафе (Café de la Poste и Le Bastringue), пивной, табачного киоска, булочной, почтового отделения и – сразу за мемориалом павшим воинам – газетного киоска. На вершине холма, откуда открывался вид на море, возвышалась церковь, а километрах в восьми от городка располагался супермаркет Carrefour.
– Девять месяцев в году это место совершенно безлюдно – я бы даже сказала безжизненно, – заметила Дженни. – Но летом его просто-таки наводняют туристы. На поезде можно быстро добраться до Монпелье или Марселя, а вдоль побережья – множество очаровательных городков, куда вполне можно доехать даже на велосипеде.
Дом стоял чуть в стороне от деревни, посреди небольшой долины, куда с трудом можно было проехать на машине (Дженни, при всей своей непосредственности, справилась с этим мастерски). С главной дороги он был практически невидим за густыми зарослями сосен, чей сладковатый аромат, подхваченный соленым морским бризом, кружил голову.
– О боже, это ведь сон, да?
Дженни согласно кивнула:
– Кусочек рая, – пробормотала она, резко выкручивая руль, чтобы вписаться в поворот. Наконец показался дом – серебряный в лунном свете, с едва различимыми в темноте окнами в свинцовом переплете, ставни настежь распахнуты, фасад, выкрашенный белой краской, оплетен плющом.
Измученный мотор издал последний тяжкий вздох – и смолк; в наступившей внезапно тишине меня охватило беспокойство. Я представила их всех за обеденным столом или во внутреннем дворике, с бокалами спритца – Майкла, Анну, а теперь и Брайана с Томом. Представила, как они предаются общим воспоминаниям, обмениваются шутками и историями о том, что случалось с ними в городах, где я никогда не бывала, говорят о выставках и вечеринках у друзей. Никогда не отличаясь особой робостью, я всегда очень чутко улавливала малейшие признаки неловкости в общении. Подавив нервозные ожидания, я вежливо улыбнулась Дженни: