Франческа Канна – Формула забвения (страница 2)

Сердце сжалось сразу. Не от страха — от узнавания.

Просто в её жизни почти всё, что приходило вместе с Соленой без предупреждения, редко оказывалось хорошим.

Солена никогда не входила так, будто оказывалась где-то случайно. В её появлении всегда чувствовалась выверенная необходимость.

Сначала — поворот ключа. Затем — сухой щелчок скобы. Потом дверь открывалась с той экономией движения, которая у кого-нибудь другого показалась бы холодностью, а у Солены всегда означала контроль.

Она вошла в мастерскую, не снимая перчаток. Высокая, сухая, с прямой спиной и той внутренней вертикалью, которая порой казалась Кире врождённой, а порой — выученной ценой слишком раннего взросления.

На ней был тёмный рабочий костюм из плотной кожи, с металлическими застёжками у запястий. На левом плече — след сажи. Под глазами — тени усталости. Волосы стянуты назад слишком туго. Едва переступив порог, она быстро, без суеты, оглядела помещение: заслонку на верхнем вентиле, чашку у горелки, приоткрытый ящик под полкой, открытый журнал на матушкином столе.

Этим взглядом Солена за секунды снимала с комнаты показания — как с прибора, который никогда не врёт.

— Ты снова у него, — сказала Солена.

— Доброе утро тебе тоже, — с улыбкой ответила Кира.

Сама Кира была устроена иначе. Ниже сестры ростом, мягче в плечах, легче в походке, с тем тёплым янтарным оттенком глаз, который при одном свете казался медовым, а при другом — почти золотым. Волосы — каштановые, густые, обычно собранные кое-как, потому что руки у неё неизменно были заняты чем-то важнее приличий.

— Я не сказала, что утро доброе.

Это почти могло бы быть шуткой, если бы её произнёс кто-то другой. У Солены сухость часто была самой переносимой формой нежности.

Она положила на край стола узкий ременной планшет, достала из него сложенный вчетверо официальный бланк с печатью городского надзора и бросила рядом.

— Что это? — спросила Кира.

— Доказательство того, что контроль снова перепутали с мышлением. Проверка расхода пара по району.

Кира взглянула на бумагу внимательнее.

— У нас частная мастерская.

— Объясни это человеку, который сегодня утром задавал слишком точные вопросы для обычного бюрократа.

Тон Солены был ровным, но правый висок у неё едва заметно подрагивал. Кира слишком хорошо знала этот признак.

— Какие вопросы? — спросила она уже серьёзнее.

Солена помолчала. Затем сняла одну перчатку, будто только теперь позволяла себе быть дома хотя бы наполовину.

— Сколько человек постоянно работает в мастерской. Хранится ли у нас старый архив. И остались ли записи Элиары до реорганизации лабораторий.

Имя ударило по Кире не сразу. В мыслях она почти никогда не называла мать иначе, чем матушкой.

— Ты сказала?.. — начала она.

— Что у нас две сотрудницы, одна талантливая, другая почти разумная, и обе слишком заняты, чтобы разбирать музейную архаику.

— Надеюсь, почти разумная — это я.

— Нет. Но мне приятно видеть, что оптимизм ещё жив.

Кира всё-таки фыркнула. Напряжение треснуло на секунду — и тут же снова сомкнулось.

Потому что слово «архив» уже стояло между ними, как открытая дверь в дом, который они слишком долго обходили кругом.

— Он спрашивал именно про архив? — уточнила она.

— Да.

— Это уже не похоже на обычную проверку.

— Нет.

Солена подошла ближе к матушкиному столу и остановилась в полушаге от него, как всегда. Не из суеверия — из уважения к функции пространства.

— Архив надо убрать, — сказала она.

Кира сразу накрыла журнал ладонью.

— Нет.

Солена подняла на неё взгляд.

— Это не вопрос.

— Именно поэтому нет. Пока мы не поймём, что они ищут, мы сами закопаем единственную нитку.

— Нитка бесполезна, если её у нас вырвут вместе с руками.

— И всё же я не отдам им вслепую то, что матушка прятала всю жизнь.

Солена несколько секунд смотрела на неё так, будто уже разложила возражения по порядку и теперь выбирала, каким ударить первым.

Потом сказала тише:

— Тогда сначала ты показываешь мне, что нашла. Потом мы решаем, что можно оставить на столе, а что уходит в тайник. Немедленно.

Кира хотела возразить ещё. Но в Соленином голосе прозвучало не желание командовать, а то, что было страшнее: расчёт человека, который уже допустил худший вариант и начал жить так, будто он правда возможен.

Она медленно убрала ладонь со страницы.

— Почерк меняется, — сказала Кира. — Не от усталости. Она была близка к чему-то.

— Покажи.

Солена наклонилась. От неё пахло холодным воздухом, железной стружкой и чистой обеззараживающей смесью из нижних лабораторий — запахом мира, который всегда казался Кире немного чужим.

— Нажим сильнее, — сказала Солена почти сразу. — Здесь, здесь и здесь. Бумага продавлена, не только чернила. И наклон изменился.

— Я сказала то же самое.

— Ты сказала: «Она была близка к чему-то».

— Это и есть то же самое, только на человеческом языке.

— Нет. Это уже интерпретация.

Раздражение вспыхнуло у Киры привычно, как старый рубец перед дождём.

— Хорошо. Тогда без интерпретации. Она не дождалась, пока высохнут чернила. Здесь втиснула фразу между строк. Здесь начала слово одним составом чернил, а закончила другим. Она думала быстрее, чем писала.

— Или работала в состоянии стресса, — спокойно ответила Солена. — Это тоже факт.

Кира снова накрыла страницу ладонью, защищая её не столько от сестры, сколько от её спокойного разъятия на причины.

— А может быть, ты просто боишься назвать это иначе.

Солена подняла взгляд.

— Иначе — это как?

— Как страх. Как предчувствие. Как знание, которое приходит раньше объяснения.

На несколько секунд между ними повисло то самое старое напряжение, в котором за годы успели накопиться и несогласие, и любовь, и упрямое сходство.

Потом Солена отвела глаза первой.