Форд Мэдокс Мэдокс – Конец парада. Больше никаких парадов (страница 4)

Получив указания, Коули принялся за дело с деликатностью и энергичностью опытного дворецкого. Не прошло и секунды, как его седые моржовые усы и багровые щеки мелькнули у жаровни. По-отечески опустив ладони на плечи посыльных, он что-то нашептывал им на ухо. Валлийцы вышли. За ними последовал и канадец. Проводив их, старшина застыл в дверном проеме и поднял глаза на звезды. Он смотрел на крохотные, мерцающие в темноте точки, похожие на проколы в черной бумаге, прикрывающей фонарь, и не мог понять, как те одновременно освещали не только его самого, но и его старушку-жену в домике в Айлворте на Темзе к западу от Лондона, – этот факт, нисколько им не оспариваемый, был выше его разумения. Ему представлялись катящиеся по главной улице трамваи и жена в одном из них с ужином в сетке на пухлых коленях. Трамваи светились и сияли. А в сетке завернутая в промасленную бумагу дожидалась своего часа копченая селедка. Десять к одному, что именно она. Жена ее обожала. Их взрослая дочка нынче тоже служила – в женском вспомогательном армейском корпусе. До войны-то она работала кассиршей у Парксов в большой мясной лавке в Брентфорде. И как же ладно смотрелась за сияющей витриной! Что твои фараоны и прочие редкости в стеклянных ящиках в Британском музее. Вдалеке в ночной темноте снова трещали «молотилки» – Коули про себя всегда их так называл. Эх, если бы так оно и было! Но может, Бог милостив, и это наши самолеты. Ох, какие славные гренки с сыром подают сейчас дома к чаю.

Коричневых кителей, освещенных тусклым светом жаровни, в бараке поубавилось, и Тидженсу показалось, что в наступившей близости иметь дело с потерявшим рассудок товарищем будет проще. Капитан Маккензи – у Тидженса не было полной уверенности, что он правильно разобрал имя парнишки, написанное генеральскими каракулями, но про себя он называл его именно так, – так вот, теперь капитан Маккензи разглагольствовал о том, как по-скотски обошелся с ним знаменитый дядюшка. Выходило, что тот в какой-то судьбоносный момент отказался признать родство с племянником, что и послужило источником всех дальнейших неурядиц.

– Послушайте! – внезапно прервал его Тидженс. – Возьмите себя в руки! Вы совсем не в себе? Или только притворяетесь?

Молодой человек резко опустился на ящик из-под мясных консервов, служивший стулом, и, бормоча и заикаясь, поинтересовался, что же… что, в конце концов… что имел в виду Тидженс.

– Если не возьмете себя в руки, можете совсем себя потерять.

– Вы не мозгоправ, чтоб раздавать такие советы! – возмутился молодой офицер. – И нечего делать из меня сумасшедшего! Я все про вас знаю! Если бы только не этот подлец… Если бы дядя не сыграл со мной подлую шутку – самую подлую из всех подлостей, – меня бы сейчас здесь не было.

– Можно подумать, он вас в рабство продал… – буркнул Тидженс.

– Он ваш ближайший друг! – заявил Маккензи так, словно один этот факт сам по себе мог служить веским поводом для мести. – Он и с генералом на короткой ноге. И с женой вашей. Со всеми!

Откуда-то сверху слева донеслось несколько беспорядочных, отрывистых выстрелов.

– Опять вообразили, будто засекли немца, – вздохнул Тидженс. – Ладно, вернемся к дядюшке. Рассказывайте по порядку, только не преувеличивайте его значимость в этом мире. Могу вас заверить, друзей у меня нет, так что, приписывая нам дружбу, вы глубоко заблуждаетесь. – Помолчав, он добавил: – Если вас тревожит шум, то сейчас, пока не началась свистопляска, можно с достоинством спуститься в блиндаж.

Отвернувшись, он позвал Коули и велел передать канадцу, чтобы тот уводил людей обратно в укрытия, если они успели выйти. Отбоя воздушной тревоги пока не предвиделось.

Капитан Маккензи с унылым видом вернулся за стол.

– Будь оно все проклято! Вы, похоже, решили, что я шрапнели испугался. А ведь я дважды бывал на передовой. Один раз четырнадцать месяцев кряду, другой – девять. Мог бы сейчас гнить в штабе. Черт бы побрал этот скотский шум! И почему я не девчонка, которой не зазорно визжать? Клянусь господом, настанет день, и я до него доберусь.

– Если хотите, можете покричать, – разрешил Тидженс. – При мне не возбраняется. Ни одна душа здесь не усомнится в вашей храбрости.

На батальонную канцелярию обрушился грохочущий железный дождь, в метре от стены раздался знакомый гулкий удар, сверху резко рвануло, и о стол что-то стукнуло. Маккензи поднял упавшую шрапнель и повертел осколок в пальцах.

– Думаете, подловили меня? – сказал он с обидой. – Самым умным себя считаете?

Снаружи громыхнуло так, будто двумя этажами выше кто-то уронил стокилограммовые гантели на ковер в гостиной и все соседи разом решили захлопнуть окна. Засвистели, разлетаясь в разные стороны, осколки. А затем вновь воцарилась тишина – непереносимо мучительная для того, кому едва хватало сил вытерпеть шум. В барак легкой походкой скользнул посыльный из Ронды, взял у Тидженса два армейских фонаря и принялся, похрюкивая от усердия, прилаживать к их внутренним пружинам принесенные с собой сальные свечи.

– Один из подсвечников чуть меня не пришиб, – пожаловался он. – Чиркнул по ноге, ну я и побег. Драпанул что надо, капитан.

Подсвечниками солдаты называли металлические пруты с широким приплюснутым концом, которые вставлялись внутрь шрапнельного снаряда и, падая с большой высоты, представляли собой немалую опасность.

На красновато-буром покрывале, служившем скатертью для офицерского стола, заплясало пятно света, выхватывая из темноты два лица: одно – грузного, рано поседевшего, но еще не утратившего румянца мужчины, другое – субтильного парня лет тридцати с темным мстительным взглядом и выдвинутой вперед челюстью.

– Если хотите, можете спуститься в убежище с колониальными войсками, – предложил Тидженс посыльному.

Изрядно помолчав – видимо, соображал он не скоро, – тот ответил, что, один черт, лучше уж он дождется своего приятеля «Ноль-девять» Моргана.

– Моим ординарцам вообще-то полагаются защитные каски, но их не выдают, – пожаловался Тидженс собеседнику. – Не удивлюсь даже, если они у них были, но каптеры забрали их обратно, едва парней откомандировали ко мне. А когда я специально затребовал у них проклятые каски, они заявили, что я должен обратиться за разрешением в штаб канадской армии в Олдершоте – или где он там…

– Штаб кишит немецкими шпионами, которые мешают нам воевать, – с ненавистью откликнулся Маккензи. – Однажды я до них доберусь.

Тидженс внимательнее вгляделся в смуглое, перечеркнутое рембрандтовскими тенями лицо собеседника и спросил:

– Вы верите в эту чушь?

– Нет… Я не знаю, во что верить. Что думать. Мир насквозь прогнил.

– Тут не поспоришь, гнили вокруг достаточно, – откликнулся Тидженс и, несмотря на предельную измотанность – легко ли обустраивать тысячи регулярно прибывающих новобранцев, ставить в один строй солдат из разных родов войск с разным уровнем подготовки, вечно цапаться с помощником начальника военной полиции, защищая своих людей от лап его подопечных, которые сразу невзлюбили канадцев, – несмотря на все это, он, начисто лишившийся праздного интереса к чужим судьбам, ощущал где-то на периферии сознания необъяснимую потребность попытаться излечить душу этого юного представителя мелкой буржуазии.

– Да, мир и правда изрядно прогнил, – повторил Тидженс, – но корень всех наших зол не в этом. Бардак в штабах устроили не немецкие шпионы, а англичане, верноподданные Его Величества. В том-то и проблема… Кажется, бомбардировщик возвращается. Да не один, с ним еще полдюжины.

Молодой офицер принял эту новость с мрачным безразличием – вывалив на старшего товарища теснившуюся на сердце странную, смущающую разум тревогу, он немного успокоился. Его лишь волновало, перетерпит ли он шум нового авианалета. Главное, не забывать, что они, по сути, находились на открытом пространстве (ветхие стены канцелярии не в счет) и разлетавшихся камней можно не бояться. Он был внутренне готов принять смерть от железа, стали, свинца, меди, даже от латунного ободка снарядной гильзы, только бы не оказаться погребенным под грудой каменных обломков. Этот страх настиг его во время того гнусного, скотского отпуска в Лондоне, когда случился налет. Ему пришлось тогда отпроситься с фронта. И ради чего? Ради развода! «Приказываю предоставить капитану Маккензи, временно прикомандированному к 9-му Гламорганскому полку, отпуск с 14 по 29 ноября с целью оформления развода». Воспоминание взорвалось в голове с таким же оглушительным жестяным грохотом, что и звук пушечного выстрела. Когда внутренний грохот сливался с внешним, капитаном овладевал страх. Казалось, будто дымоход вот-вот рухнет ему на голову. И тогда, чтобы защитить себя, он начинал орать на проклятых, адских идиотов, потому что, только перекричав этот невыносимый грохот, можно было почувствовать себя в относительной безопасности. Да, глупо! Зато отпускало.

– В плане осведомленности они нам в подметки не годятся, – осторожно заговорил Тидженс, примеряясь к теме. – Когда их командованию к тарелке с яичницей и беконом на завтрак подкладывают донесения в запечатанных конвертах, мы уже знаем, что там написано.

Ему вдруг стало ясно, что забота о душевном равновесии этого представителя низшего сословия – это его, Тидженса, воинская обязанность. А значит, надо продолжать говорить, болтать о чем угодно, пространно и убедительно, лишь бы занять разум испуганного товарища. Капитан Маккензи был офицером Его Величества, душой, телом и собственностью короны и Военного министерства. И Тидженсу по долгу службы и в соответствии с присягой полагалось защищать этого молодого офицера, равно как беречь от порчи любое другое монаршее имущество. Поэтому он снова заговорил.