Форд Форд – Каждому свое (страница 1)
Форд Мэдокс Форд
Конец парада. Каждому свое
Ford Madox Ford
PARADE’S END
Перевод с английского Ольги Лемпицкой
Литературная редактура Сергея Рюмина
© Лемпицкая О., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Часть первая
Глава первая
Двое молодых людей из класса государственных служащих сидели в безупречно оборудованном пассажирском вагоне. Поскрипывали кожаные ремни безопасности, сияли девственной чистотой зеркала под новенькими багажными полками; пухлые сиденья украшал сложный узор в виде миниатюрных драконов, специально разработанный геометром из Кельна. В купе приятно пахло лаком и чистотой; механизм работал надежно (как британская биржа ценных бумаг, подумал Тидженс). Поезд шел быстро, однако, качнись он или подпрыгни на стыке рельсов (кроме поворота на Тонбридж или стрелок в Ашворде, где подобное недоразумение вполне ожидаемо и позволительно), Макмастер обязательно написал бы жалобу в железнодорожную компанию. Возможно, сразу в «Таймс».
Дело в том, что их класс правил не только недавно созданным Имперским департаментом статистики под руководством сэра Реджинальда Инглби, но и миром в целом. Поэтому, встретив нерадивого полицейского, невежливого носильщика, тускловатый уличный фонарь или узнав об огрехах социальных служб либо беспорядках за рубежом, государственный служащий незамедлительно принимал меры – возмущаясь (в непринужденной манере выпускника престижного колледжа) или строча в «Таймс» гневные «покуда» и «доколе». Еще они писали в авторитетные, поныне здравствующие журналы, охватывая вниманием нравы, искусство, дипломатию, внешнюю торговлю Империи, а также личную жизнь покойных политических деятелей и литераторов.
Макмастер уж тот точно принял бы меры, насчет себя Тидженс не был так уверен. Вышеупомянутый Макмастер сидел перед ним – небольшого роста, типичный виг[1] с аккуратной острой бородкой, какие иногда носят некрупные мужчины, чтобы подчеркнуть и без того яркую индивидуальность, жесткие черные волосы, нещадно зачесанные металлическим гребнем, острый нос, крепкие ровные зубы, идеально отглаженный воротничок, галстук, подобранный под цвет глаз (Тидженс знал, что это не случайность) – стальной с черными крапинками – и перехваченный золотым кольцом.
Какого цвета его собственный галстук, Тидженс не помнил. Он только на минуту, поймав кеб, заехал из конторы в их комнаты, надел свободный костюм и мягкую рубашку, быстро, но методично упаковал массу вещей в огромную дорожную сумку, намереваясь закинуть ее в багажный отсек. Тидженс терпеть не мог, чтобы кто-то трогал его вещи, никогда не позволял горничной жены его собирать, морщился, когда его сумку брали носильщики. Будучи убежденным тори, он не любил переодеваться, поэтому сидел в купе в больших коричневых ботинках для гольфа с высокими рантами и шипами, подавшись вперед на краешке кожаного сиденья, положив огромные белые ладони на широко расставленные колени и пребывая в глубокой задумчивости.
Макмастер, напротив, откинулся на спинку, сосредоточенно и даже хмуро изучая не скрепленные между собой листы с печатным текстом. Тидженс знал, что это важный момент для Макмастера. Он проверял гранки своей первой книги.
Литература для Макмастера была вопросом сложным и многогранным. К примеру, когда его спрашивали, писатель ли он, Макмастер, смущенно пожимая плечами, отвечал интересующейся даме (мужчины не задавали подобных вопросов очевидно состоятельному человеку):
– Нет, что вы! – И добавлял, скромно улыбаясь: – Писатель – это громко сказано… Так, балуюсь на досуге. Наверное, критик. Да, пожалуй, меня можно назвать критиком.
Тем не менее Макмастер часто вращался в гостиных с длинными шторами, голубым фарфором и обоями в крупный цветок, где собиралась творческая богема. Там подобные знаки внимания он считал заслуженными и принимал спокойно.
Однако же, если похвала исходила от сэра Реджинальда, благодарил:
– Вы очень добры, сэр Реджинальд.
Тидженс считал, что друг в обоих случаях ведет себя сообразно обстоятельствам.
Макмастер был слегка выше Тидженса по службе и, возможно, слегка старше. Точный возраст, а также детали происхождения товарища Тидженс не выяснял. Макмастер, с его шотландским выговором и умением поддержать беседу, был вполне желанным гостем на популярных домашних приемах. Он авторитетно рассуждал о Ботичелли, Россетти и ранних итальянских мастерах, которых именовал самоучками, и хотел, чтобы его уважительно выслушивали. Тидженс не раз встречал Макмастера на этих приемах и ничего не имел против.
Поскольку эти собрания, хоть и не являлись высшим обществом, были необходимой ступенью на долгом и сложном карьерном пути высокопоставленного чиновника, сам Тидженс, будучи совершенно равнодушен к должностям и положению в обществе, поощрял, хоть и не без иронии, устремления друга. Дружба их была странной, но именно странные дружеские связи зачастую бывают прочнее других.
Сам Тидженс, младший сын йоркширского землевладельца, всегда имел все лучшее, к чему стремится любой высокопоставленный чиновник. Он не был честолюбив, однако все эти вещи в типично английской манере приходили к нему сами собой. Тидженс мог позволить себе не задумываться о том, как он одевается, где бывает и что говорит. Мать выделила ему небольшой личный доход, к которому прибавилось жалование в Имперском департаменте статистики и женитьба на состоятельной женщине. Как истинный тори, он в совершенстве владел искусством тонкой насмешки, что добавляло ему уважения в обществе. Ему было двадцать шесть, но, будучи очень крупным, по-йоркширски простоватым и слегка небрежным, он выглядел старше своих лет. Начальник Тидженса, сэр Реджинальд Инглби, всегда внимательно выслушивал его мнение об общественных тенденциях и их отражении в статистике.
– Вы ходячая энциклопедия, Тидженс! – восклицал он порой.
Тидженс предполагал, что Макмастер – сын священника. Впрочем, он мог с таким же успехом оказаться сыном купарского[2] лавочника или эдинбургского носильщика – шотландцев не разберешь. Поскольку Макмастер о своем происхождении упорно молчал, люди, приняв его в свой круг, переставали задаваться этим вопросом.
Тидженс всегда принимал Макмастера: в школе Клифтона, в университете Кембриджа, в конторе на Чансери-Лейн и в их комнатах в квартале Грейс-Инн[3]. Он питал к другу глубокую привязанность и даже благодарность. Макмастер, по всей видимости, разделял его чувства. Во всяком случае, старался быть полезным. Работая в казначействе личным секретарем сэра Реджинальда Инглби, Макмастер расхвалил начальнику многочисленные таланты Тидженса, на тот момент оканчивающего университет. Сэр Реджинальд как раз искал сотрудников для своего детища – нового департамента, поэтому с готовностью взял Тидженса на роль третьего заместителя. Зато местом в казначействе у сэра Томаса Блока Макмастер был обязан отцу Тидженса. Если на то пошло, семья Тидженсов, а точнее мать, выделила небольшую сумму, чтобы помочь Макмастеру окончить Кембридж и обосноваться в столице. Он выплатил часть долга, а также предоставил Тидженсу комнату в своих апартаментах, когда тот в свою очередь приехал в Лондон.
Молодой шотландец вполне мог принять помощь, не оскорбившись. Поэтому Тидженс, заглянув как-то утром к своей добросердечной и благочестивой матушке, сказал:
– Помните Макмастера, мама? Ему нужно немного денег до конца учебы.
– Хорошо, дорогой. Сколько? – ответила та.
Будь на месте Макмастера англичанин, подобная услуга подчеркнула бы классовое неравенство, но с шотландцем такой проблемы не возникало.
В тяжелый период (четыре месяца назад жена Тидженса сбежала за границу с любовником) Макмастер стал для него неоценимой опорой. Кристофер Тидженс привык жить, почти не выражая эмоций, по крайней мере словами. Он считал, что о чувствах не следует говорить, а возможно, и задумываться не стоит.
Верный убеждениям, он почти не осознавал собственных эмоций после побега жены, а обсуждение данного события ограничилось двумя десятками слов. Большинство из них было обращено к отцу – высокому и статному джентльмену с седыми волосами и прекрасной осанкой, который будто невзначай заглянул в гостиную Макмастера в Грейс-Инн и после пятиминутного молчания спросил:
– Подашь на развод?
– Нет! Только мерзавцы так поступают с женщиной! – ответил Кристофер.
Мистер Тидженс другого не ожидал. Помолчав еще немного, он добавил:
– Позволишь подать на развод ей?
– Если пожелает. Надо подумать о ребенке.
– Оформишь единовременное пособие на сына?
– Если она не устроит сцену.
– Что ж… – закончил разговор мистер Тидженс.
– Твоя мать чувствует себя прекрасно, – сообщил он через некоторое время. – Самоходный плуг никуда не годится!.. Я буду ужинать в клубе.
– Можно привести Макмастера, сэр? Вы обещали его представить.
– Приводи! Там будет старый генерал Фоллиот. Он его поддержит. Надо бы их свести. – И ушел.
Тидженс считал отношения с отцом почти идеальными, они словно состояли в эксклюзивном клубе для двоих, понимая друг друга без слов. Отец провел много времени за границей, прежде чем унаследовать поместье. Всегда запрягал четверку лошадей, когда ехал через вересковые пустоши по делам в ближайший промышленный городок, почти полностью принадлежавший ему. В главном доме усадьбы Гроуби табачного дыма никогда не было: каждое утро главный садовник оставлял для мистера Тидженса двенадцать набитых трубок в розовых кустах на выезде. Он выкуривал их в течение дня. Мистер Тидженс сам управлял хозяйством на значительной части своих земель; представлял округ Холдернесс в парламенте с 1876 по 1881 год, но не стал выдвигать свою кандидатуру после перераспределения мест; покровительствовал одиннадцати приходам; изредка охотился верхом с собаками, довольно регулярно стрелял дичь. Кроме Кристофера, у него было еще три сына и две дочери, и ему недавно исполнился шестьдесят один год.