Форд Форд – Каждому свое (страница 4)
– Не припомню, чтобы я… – начал было Тидженс.
В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:
– Разве это не поэзия? Великие стихи!
– Не знаю, – презрительно протянул Тидженс, – я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!
– Какая картина? – удивился Макмастер. – Та, что выставлена в Чикаго?
– Та, что возникла в моей голове! – воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: – Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот[10]. То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.
Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.
– Ты… ты не смеешь!.. – запинаясь, произнес он.
– Еще как смею, – парировал Тидженс. – Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.
– Положим, – сухо заметил Макмастер, – я выбрал неподходящий момент.
– Не понимаю, о чем ты, – сказал Тидженс. – Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают[11].
– Весьма аллегорично… – проворчал Макмастер.
– Я прекрасно понимаю, – уверил Тидженс, – что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.
Макмастер лишь возмущенно фыркнул.
– Это разумно, – продолжил Тидженс. – Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц»[12].
– Гладко говоришь… – сказал Макмастер.
– Вовсе нет, – возразил Тидженс. – Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!
– Ты? – изумился Макмастер.
– Я, – невозмутимо подтвердил Тидженс. – За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину – за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…
– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? – перебил Макмастер.
– Именно, – подтвердил Тидженс. – Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.
– Ты ставишь меня в тупик, – сказал Макмастер. – Все это ужасно неприятно… Ты будто оправдываешь распущенность. Мне это не нравится.
– Пусть неприятно, – согласился Тидженс. – Правда всегда раздражает. Я считаю, что лицемерных моралистов нужно попросту запретить. Паоло с Франческой[13] отправились прямиком в ад – и точка. Данте их не оправдывает. А твой поэт пытается выплакать себе место в раю.
– Вовсе нет! – воскликнул Макмастер, а Тидженс невозмутимо продолжал:
– Представим, что некий романист, соблазнивший не одну заурядную девицу, пишет книгу, прикрывая свои поступки благородной идеей о правах и свободах простого человека.
– Признаю, – согласился Макмастер, – Бриггс зашел слишком далеко. Не далее чем в прошлый четверг я говорил ему в гостях у миссис Лиму…
– Я не говорю про него конкретно, – перебил Тидженс. – Я вообще не читаю романов. Я рассуждаю гипотетически. И мой пример невинней ваших прерафаэлитских ужасов. Нет, я не читаю книг, но слежу за тенденциями. Впрочем, если кому-то удается оправдать бесконечные мелкие интрижки высокими идеалами, это даже вызывает уважение. Конечно, было бы лучше открыто хвастаться победами, но что поделаешь…
– Твои шутки иногда переходят все границы. Я тебя предупреждал, – сказал Макмастер.
– Какие тут шутки, – возразил Тидженс. – Рабочий класс начинает заявлять о себе. Это неудивительно! Они единственные в нашем обществе здоровы и телом, и духом. Они и спасут страну, если ее еще можно спасти.
– И ты еще называешь себя тори! – воскликнул Макмастер.
– В наше время рабочий класс, окончивший школу, предпочитает нерегулярные и кратковременные связи. Люди сходятся, летом едут отдыхать в какую-нибудь банальную Швейцарию. В остальные сезоны тоже не унывают – усердно красят ванные комнаты белой эмалью, как сейчас модно.
– Вот ты говоришь, что не читаешь романов, а я узнал цитату, – заметил Макмастер.
– Не читаю, но знаю содержание, – ответил Тидженс. – В Англии с восемнадцатого века ничего путного не написали – если только женщины… Но любители эмали вполне законно желают увековечиться в яркой и пестрой прозе. Почему бы нет? Здоровое желание, по-моему. Они вообще более здоровы, чем… – Он замялся.
– Чем кто? – спросил Макмастер.
– Не хочу никого обидеть, – ответил Тидженс.
– Ты намекаешь, – едко вмешался Макмастер, – на людей, которые, напротив, ведут созерцательную и праведную жизнь?
– Именно так, – согласился Тидженс и процитировал одно из любимых стихотворений Макмастера:
– Черт тебя побери, Крисси. Все-то ты знаешь.
– Да, – задумчиво произнес Тидженс. – Праведную пастушку я бы тоже обидел… Впрочем, если она будет дамой твоего сердца, я буду вежлив. Будь уверен. Особенно если она окажется хороша собой.
Макмастер вдруг ясно представил себе, как большой и неуклюжий Тидженс шагает рядом с его долгожданной дамой сердца над прибрежными утесами среди высокой травы и маков, старательно развлекая ее беседой о Тассо и Чимабуэ[15]. Тидженс ей, скорее всего, не понравится. Он вообще редко нравился женщинам. Их отпугивал его странный вид и молчаливость. Иные его даже ненавидели. Зато некоторые были от него без ума.
– Я в тебе не сомневался, – примирительно воскликнул Макмастер. – Все же неудивительно, что…
«Неудивительно, что Сильвия считает тебя безнравственным», – собирался сказать он. Жена Тидженса утверждала, что Тидженс несносен. Молчит, заставляя ее скучать, или говорит ужасные непристойности. Макмастер не стал договаривать.
– Тем не менее, когда начнется война, именно эти мелкие снобы спасут Англию, потому что имеют смелость знать, что хотят, и говорить об этом открыто, – продолжал Тидженс.
– Ты иногда необыкновенно старомоден, Крисси, – снисходительно произнес Макмастер. – Ты не хуже моего знаешь, что с нашей страной воевать невозможно. Потому что мы, те самые праведные созерцатели, проведем нацию мимо рифов и мелей.
Поезд замедлял ход, приближаясь к Ашфорду.
– Война, мой дорогой друг, неизбежна, – сказал Тидженс, – и мы окажемся в самой гуще. Просто потому, что вы, созерцательные праведники, – жуткие лицемеры! Ни одна другая страна в мире нам не верит. Англия вечно совершает адюльтеры, как твои Паоло с Франческой, и тоже надеется пробиться в рай, как поэт-философ.
– Ну вот еще! – чуть не задохнулся от возмущения Макмастер. – Никуда он не пробивается.
– Пробивается, – настаивал Тидженс. – Стишок, который ты цитировал, заканчивается так:
Макмастер боялся именно этого аргумента, тщетно надеясь, что гениальный друг не вспомнит последнюю строфу. Он засуетился, снимая с полок чемоданы и клюшки, хотя обычно поручал это носильщикам. Тидженс всегда сидел неподвижно, как статуя, пока поезд не остановится полностью.
– Да, война неизбежна, – повторил он. – Во-первых, из-за созерцателей-лицемеров. Во-вторых, из-за народных масс, желающих иметь собственную ванну с белой эмалью. Их миллионы по всему миру, не только здесь. Эмали на всех не хватит. Совсем как вам, любителям полигамии, не хватает женщин. В мире недостаточно женщин, чтобы утолить ваши ненасытные потребности. Мужчин тоже недостаточно, чтобы каждой женщине досталось по одному. А большинство женщин хотят нескольких. Отсюда разводы. Ты наверняка не согласишься, скажешь – мы будем праведны и созерцательны, и разводы прекратятся. Но разводы неизбежны, как и война.
Макмастер, высунувшись в окно, окликнул носильщика. На платформе женщины в чудесных соболиных накидках с красными или лиловыми бархатными сумочками, в прозрачных шелковых шарфах, которые так красиво развеваются в автомобилях с открытым верхом, направлялись к придорожному поезду на Рай в сопровождении подтянутых лакеев, нагруженных поклажей. Две женщины кивнули Тидженсу.