Форд Форд – И больше никаких парадов (страница 53)

– До войны, сэр, – сказал Титженс, – я служил статистиком. Вторым секретарем Департамента статистики…

– И они вас оттуда вышвырнули! – обличительно воскликнул генерал. – За загадочные скандалы с вашим участием…

– Нет, сэр, – возразил Титженс, – просто я выступал за единое руководство…

Генерал тотчас вступил с ним в продолжительный спор:

– Но почему вы? Какое отношение этот вопрос имел к вам?

Разве Титженс не мог дать Департаменту статистики все, что от него хотели, – пусть даже ценой искажения фактов? И если каждый рядовой работник будет действовать по собственному разумению, то зачем тогда вообще нужна дисциплина? Правительство в Лондоне всячески подталкивало искажать статистику и в таком виде преподносить союзникам… И что же?.. Кем был Титженс – англичанином или французом? Сколько же чертовых поступков он насовершал… И чем больше совершал этих чертовых поступков, тем меньше для него можно было что-то сделать! С такими достижениями его следовало прикомандировать к штабу французского главнокомандующего. Однако именно это в его личном деле было категорично запрещено. Более того, даже специально оговорено. И куда еще, во имя Господа, его можно было послать? Кэмпион посмотрел на капитана своими пронзительными синими глазами:

– Куда еще, во имя Господа… Я отнюдь не богохульствую и не упоминаю имени Всевышнего всуе… Ну вот куда еще вас можно направить? Отправляя вас на передовую, я понимаю, что, возможно, посылаю собственного крестника на смерть – с учетом состояния вашего здоровья. Тем более в армию бедолаги Перри. Стоит наладиться погоде, как германцы тотчас пойдут на прорыв… Вы должны меня понять: я не Военное министерство… – опять начал он. – И не могу послать любого офицера куда заблагорассудится. У меня нет возможности отправить вас на Мальту либо в Индию. Или в какую-то другую часть, расквартированную во Франции. Я могу вернуть вас домой, но тогда с позором. Или же отправить в ваш батальон, но уже с повышением. С повышением!.. Вы понимаете, в каком я оказался положении?.. У меня попросту нет другого выхода.

– Не совсем, – ответил на это Титженс.

Генерал тяжело сглотнул, покачнулся в одну сторону, затем в другую и сказал:

– Ради всего святого, сделайте милость… Я ведь в самом деле за вас очень тревожусь. И никогда даже виду не покажу, что вы попали в немилость… Да будь я проклят, если такое допущу… Я не пошел бы на это, даже если бы речь шла не о вас, а о МакКекни! Достойную работу я могу вам дать единственно при моем штабе. Но оставаться здесь вам больше нельзя. Из-за людей, которые на вас смотрят. В то же время…

Кэмпион немного помолчал, и в голосе его появилась какая-то тяжеловесная робость:

– Я верю в существование Бога… Верю, что зло может процветать, но победит в конечном итоге добро!.. Если человек невиновен, то в один прекрасный день его невиновность будет доказана… Я же самым смиренным образом просто хочу помочь Провидению… Хочу, чтобы по прошествии времени кто-нибудь сказал: «Генерал Кэмпион, знавший всю подноготную этого дела…» повысил вас в должности! И не просто повысил, а в самый разгар скандала… Впрочем, это совсем не много… – произнес он. – Но о кумовстве речь здесь не идет. То же самое я сделал бы для любого другого человека в вашем положении.

– Так или иначе, – произнес Титженс, – но вы поступаете, как христианин-джентльмен!

В глазах генерала промелькнул проблеск радости.

– Такого рода ситуация для меня непривычна… – произнес он. – Надеюсь, я всегда старался помогать офицерам из числа моим подчиненных… Но такой случай, как этот… – Он помолчал и добавил: – Проклятье!.. Генерал, командующий Девятой армией французов, мой близкий друг… Но с учетом конфиденциального рапорта, приобщенного к вашему личному делу, я не могу за вас перед ним хлопотать. Этот путь нам отрезан!

– Сэр, я совсем не хочу, чтобы кто-то, и в первую очередь вы, считали меня человеком, способным поставить интересы другого государства выше интересов его собственной страны. Внимательно ознакомившись с упомянутым вами конфиденциальным рапортом, приобщенным к моему личному делу, вы обнаружите, что все неблагоприятные отзывы в нем подписаны инициалами Г. Д. Это инициалы майора Дрейка…

– Дрейк… Дрейк… – озадаченно произнес генерал. – Где-то я слышал его имя.

– Это не имеет значения, сэр… – сказал на это Титженс. – Майор Дрейк – джентльмен, который меня не любит…

– И не он один! – воскликнул Кэмпион. – Должен заметить, вы отнюдь не стремитесь укреплять свою популярность!

«Старик все чувствует!.. – сказал про себя капитан. – Но при этом вряд ли ожидает услышать от меня, что Сильвия считает отцом их ребенка не его, Титженса, а Дрейка. Считает и жаждет моей погибели!» Однако это совершенно не мешает старому генералу что-то подобное чувствовать. Их с Сильвией он считал практически своими сыном и дочерью. Самый очевидный ответ на вопрос Кэмпиона о том, куда еще можно было послать Кристофера, сводился к тому, чтобы напомнить о подготовленном Марком приказе, предусматривавшем назначение брата командиром дивизионного транспорта… Только вот мог ли он сам напомнить об этом старику? И можно ли вообще о чем-то подобном было напоминать?

В то же время мысль о том, чтобы командовать дивизионным транспортом, в глазах Титженса превратилась в этакое видение рая. Сразу по двум причинам: во-первых, заботиться о табунах лошадей было относительно безопасно… А во-вторых, Валентайн Уонноп, узнав о его переводе на эту должность, тотчас успокоится.

Рай!.. Но может ли в принципе человек после трудной работы заполучить синекуру? Какой-то другой бедолага, скорее всего, страстно этого желал бы. С другой стороны, надо было подумать о Валентайн Уонноп! Он представлял, как ее изводили тревожные мысли, как она бродила по Лондону, полагая, что он оказался на самом гибельном участке обреченной армии. Она обязательно об этом узнает. Ей скажет Сильвия! Он мог поспорить, что Сильвия позвонит ей и все расскажет. Предположим, он напишет Марку и скажет, что получил в свое распоряжение транспорт! Да тот уже через полминуты поставит девушку об этом в известность. Да что там говорить, он, Титженс, телеграфирует ей сам! Пока генерал говорил, Кристофер представил, как будет царапать телеграмму, а по окончании их разговора отдаст ее посыльному… Только вот мог ли он вложить эту мысль в голову старику? Тот еще не принял окончательного решения?.. Да и потом, поступил бы так на его месте, скажем, какой-нибудь святой англиканской церкви?

К тому же… А он вообще годился для этой работы? Как с ней, к примеру, согласуются навязчивые, время от времени одолевавшие его мысли о Ноль-девять Моргане? Когда он накануне скакал на Шомберге, ему все казалось, что Ноль-девять Морган без конца маячит вровень с плечом лошади с большой, длинной головой. Он все боялся, что его верный конь вот-вот упадет!.. И далеко не один раз из последних сил сдерживал неистовый порыв его остановить. Плюс эта нескончаемая, жуткая депрессия! Какое страшное бремя! От мысли, что Морган, тот самый малый, которому он в Нуар-куре сохранил жизнь, вчера вечером в отеле Кристофер чуть не потерял сознание… Дело могло оказаться самым что ни на есть серьезным. Произошедшее могло означать, что мозг Титженса дал трещину. Если так пойдет и дальше… Ноль-девять Морган, как всегда грязный и с озадаченным выражением представителя вассальных народов на лице, без конца маячил вровень с плечом его лошади! Но только живой, а не со снесенным наполовину черепом… Если так будет продолжаться и дальше, о том, чтобы заведовать транспортом, ему придется забыть, потому как в этой должности надо много скакать верхом.

Но он все равно бы на это решился… К тому же какой-то чертов идиот из гражданских писак без конца строчил в газеты письма, настойчиво призывая упразднить в армии всех лошадей и мулов… Из-за их фекалий, разносящих всякую заразу!.. Поэтому Армейский совет мог в любую минуту издать распоряжение больше не использовать никаких лошадей!.. Сей гений – даже подумать страшно! – хотел, чтобы все снабжение батальона осуществлялось в ночное время грузовыми автомобилями!.. Титженс вспомнил, как раз или два, пожалуй, в сентябре 1916 года, перебрасывал батальонный транспорт из Локра в штаб, на тот момент располагавшийся в замке деревушки Кеммель… Тогда приходилось обматывать тряпками, дабы заглушить звук, все, что так или иначе было сделано из металла: удила, оси, цепи, с помощью которых лошади тащили за собой телеги… Но, несмотря на это, хотя все едва осмеливались дышать, в плотном мраке обязательно ударялась обо что-нибудь очередная железка; банки с мясными консервами при этом гремели почище старых утюгов… Потом с протяжным воем прилетал немецкий снаряд и с оглушительным бабаханьем ложился в аккурат на повороте дороги, где она огибала холм, в том самом месте, где инструкции запрещали собираться вместе больше двух человек… А если бы вместо лошадей были грузовики, которые слышно на пять миль в округе?.. Даже подумать страшно!.. В батальоне наверняка возникла бы серьезнейшая нехватка пайков!.. Тот же самый антилошадник выражал мнение, что пусть скорее союзники проиграют эту войну, только бы не позволить кавалерии отличиться в том или ином сражении!.. Для того чтобы избавиться от фекалий, страсть поистине поразительная! Впрочем, ненависть к лошадям могла распространяться на все общество… Ведь кавалеристы носили длинные усы, напомаженные макассаровым маслом, а завтракали икрой, шоколадом и шампанским «Поммери-Грено»… Но раз так, то их следовало упразднить!.. Что-то в этом роде…