Форд Форд – И больше никаких парадов (страница 55)

– Тьфу ты, пропасть! – воскликнул генерал. – Вы же не хотите сказать, что промотали все, оставленное вам отцом?

– С учетом того, как все это было сделано, я не счел для себя возможным принимать наследство отца… – сказал Титженс.

– Но… Боже правый!.. – воскликнул генерал. – Вот, прочтите!

С этими словами он бросил через стол клочок бумаги, в который до этого несколько раз заглядывал. Титженс вчитался в мелкий почерк генерала.

– Лошадь полковника. Простыни. Иисус Христос. Девица Уонноп. Социализм.

– С обратной стороны… с обратной… – подсказал ему генерал.

На обороте красовались начертанные заглавными буквами слова «ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН», отпечатанный с помощью гравюры на дереве серп и что-то там еще. А потом на целую страницу текст о государственной измене.

– Раньше вы что-нибудь подобное видели? – спросил генерал. – Вам известно, что это такое?

– Совершенно верно, сэр. Я сам посылал вам эту бумагу. Чтобы ею занялась ваша разведка.

Кэмпион с силой грохнул кулаками по застланному солдатским одеялом столу и закричал:

– Вы!.. Это непостижимо… Я не могу поверить…

– Да нет же, сэр… – продолжал Титженс. – Вы сами разослали приказ командирам подразделений вскрывать любые попытки социалистов подрывать воинскую дисциплину среди нижних чинов… Я, вполне естественно, обратился к своему сержант-майору, и тот воспользовался этой листовкой, которую ему кто-то дал для общего развития. Бывшему владельцу ее протянули на улице в Лондоне. Наверху, как видите, стоят мои инициалы!

– А вы… – произнес генерал. – Прошу меня простить, но… Вы сами не социалист?

– Сэр, – сказал Кристофер, – я так и знал, что вы к этому придете. Но мне не нравятся политические течения, пережившие восемнадцатый век. Вы же ведь сами предпочитаете семнадцатый!

– Надо полагать, это еще одна ниточка из тех, за которые дергает Сильвия… – сказал Кэмпион.

– Ну разумеется, – согласился с ним Кристофер. – Если социалистом меня окрестила Сильвия, то ничего удивительного в этом нет. Поскольку я принадлежу к вымирающему типу тори, она может выставить меня кем угодно. Этакий последний мегатерий. Ее вполне можно простить…

Генерал его больше не слушал.

– А почему вы отказались от денег отца? – спросил он. – Что именно вам не понравилось?

– Мой отец, – сказал Титженс, и генерал увидел, как у него чуть ли не свело судорогой челюсть, – покончил с собой из-за того, что некий парень по имени Рагглз сообщил ему, что я… французы называют таких типов maquereau[14]… Английского соответствия этому слову я подобрать не могу. С таким поступком, как самоубийство моего отца, смириться нельзя. Если у джентльмена есть наследники, он не должен сводить счеты с жизнью. На жизнь моего мальчика это может оказать самое пагубное влияние…

– Мне… – произнес генерал. – Мне никогда в этом не разобраться… Зачем этому Рагглзу, черт бы его побрал, было говорить это вашему отцу?.. И как вы после войны собираетесь зарабатывать на жизнь? В Департамент статистики, насколько я понимаю, вас обратно не возьмут, так?

– Вы совершенно правы, сэр, – ответил на это капитан. – Обратно в Департамент меня не возьмут. Каждый, кому довелось служить на этой войне, еще очень долго по ее окончании будет носить на себе ее метку. И это вполне нормально. Мы же с вами здесь веселимся.

– Какую чушь вы несете, – сказал Кэмпион.

– Как правило, сэр, все, что я говорю, имеет обыкновение сбываться, – произнес Титженс. – Может, закончим с этим? Рагглз сказал так моему отцу только потому, что, если на дворе двадцатый век, никому негоже оставаться в семнадцатом или восемнадцатом. По факту, только потому, что никому не стоит принимать всерьез этическую систему чьей-либо общественной школы. По своей сути, сэр, я и есть ученик английской общественной школы. То есть продукт восемнадцатого века. Вместе с любовью к истине – да поможет мне Бог! – в Клифтоне мне вбили в голову тот же постулат, который Арнольд так навязывал Регби, – что самый страшный грех заключается в наушничании директору школы! Это я и есть. Другие вышли из стен школы и двинулись дальше. А вот я в них так и остался, застряв в подростковом возрасте. И подобные вещи превратились для меня в манию. В комплексы, сэр!

– Все это выглядит каким-то жутким бредом… – отозвался на его слова генерал. – И при чем здесь наушничание директору школы?

– С точки зрения лебединой песни, сэр, никакого бреда здесь нет. А вы как раз предлагаете мне спеть лебединую песню. Я отправляюсь на передовую, дабы мораль вверенных вам войск не пострадала от созерцания моих семейных неурядиц.

– Возвращаться в Англию, насколько я понимаю, вы не хотите? – спросил Кэмпион.

– Конечно нет! – воскликнул Титженс. – Ни под каким предлогом! Я не могу поехать домой. Мне надо залечь где-то на дно. По возвращении в Англию мне останется только одно – навсегда залечь на дно, сведя счеты с жизнью.

– Вы представляете себе все именно так? – спросил генерал. – Я могу дать вам рекомендации…

– Разве кто-то решил, что это невозможно? – спросил Титженс.

– Но… Покончить с собой! – продолжал Кэмпион. – Вы этого не сделаете. Сами сказали: надо думать о сыне.

– Верно, сэр, не сделаю, – сказал Кристофер. – Вы ведь сами видите, как плохо влияет на наследников самоубийство. Вот почему я никогда не прощу отца. До того, как он наложил на себя руки, я никогда не рассматривал эту идею. А вот теперь рассматриваю. Это не что иное, как упадок морального духа. И возведение заблуждений в ранг возможностей. Потому как в запутанной ситуации с ярко выраженной психологической составляющей самоубийство не может быть выходом. Как и в случае банкротства либо катастрофы на поле боя. Не для мыслителя, а для человека действия. Встреча кредиторов несет погибель. Военные операции сметают с лица земли. Но вот моя проблема не претерпит никаких изменений, независимо от того, буду я здесь или где-то еще. Только потому, что у нее нет решения. Это не что иное, как глобальная проблема взаимоотношений между полами.

– Боже милостивый!.. – воскликнул генерал.

– Нет, сэр… – сказал Титженс, – я совсем не спятил. И в этом моя проблема!.. Но говорить так много, с моей стороны, чистой воды глупость… А все потому, что я даже не знаю, что сказать.

Генерал сидел, уставившись в покрывавшее стол одеяло: его лицо побагровело от прилившей к нему крови. У него был вид человека, пребывающего в чудовищно дурном расположении духа.

– Вы бы лучше говорили только то, что действительно хотите сказать, – молвил он. – О чем, черт возьми, вообще идет речь?! Что за разговоры мы с вами здесь водим?..

– Сэр, я приношу свои самые искренние извинения, – произнес Кристофер. – Мне трудно изъясняться предельно ясно.

– Мне тоже, – согласился с ним Кэмпион. – Для чего вообще существует язык? На кой он вообще нужен, черт бы его побрал?! Мы без конца ходим по кругу. Все ходим, ходим и ходим. Полагаю, я просто старый дуралей, не понимающий всех этих современных манер… Вопрос только в том, что назвать современным вас никак нельзя. Здесь я отдаю вам должное… Вот этот чертов малыш МакКекни, тот действительно современен… Я назначу его заведовать дивизионным транспортом, чтобы он не путался у вас под ногами в батальоне… Знаете, что натворил этот чертенок? Получил отпуск, чтобы развестись. А потом взял и не развелся. Вот это уже по-современному. Сказал, что терзается угрызениями совести. Я понимаю, что он, его жена и… какой-то третий грязный мерзавец… спали в одной постели. Вот что такое угрызения совести на современный лад…

– Нет, сэр, в действительности все не так… – не согласился с ним Титженс. – Вот что делать мужчине, если жена ему изменяет?

– Развестись со шлюхой! – воскликнул генерал с таким видом, будто эти слова его оскорбили. – Ну или жить с ней!

А потом пустился продолжать в том духе, что только тупая скотина может полагать, будто женщина всю свою жизнь проживет в какой-нибудь мансарде! Рано или поздно она умрет. Или пойдет на панель… Ну кому это непонятно? Неужели на свете есть тупая скотина, считающая, что женщина будет жить… бок о бок с мужчиной… Она ведь… обречена на… И что бы ни случилось, ему придется смириться с последствиями.

– Что бы ни случилось! – повторил он. – Пусть даже она станет дергать за все без исключения ниточки, какие только есть на белом свете!

– Однако, сэр… – сказал Кристофер. – В знатных семьях… Существует… Во всяком случае, существовал когда-то… некий…

Он умолк, так и не доведя до конца свою мысль.

– Ну что же вы, продолжайте… – молвил генерал.

– Со стороны мужчины… некий… с позволения сказать, парад…

– Тогда больше никаких парадов… – ответил Кэмпион. – Так будет лучше. Проклятье!.. Рядом с нами все женщины поистине святые… Подумайте о том, каково это – вынашивать ребенка. Я знаю этот мир… Кто такое выдержит?.. Вы?.. Я… Да лучше я пойду на передовую к Перри последним бедолажным солдатом! – Он с какой-то оскорбительной хитростью посмотрел на Титженса и спросил: – А почему вы не разводитесь?

Капитана охватила паника. Он знал, что во время их разговора это последний ее приступ и других уже не будет. Большего не выдержит ни одна голова. Перед его мысленным взором поплыли фрагменты картин боев, в ушах зазвучали фамилии и голоса… Трудные проблемы… Перед ним распростерлась глобальная карта сражающегося мира – огромная, как поле. Рельефная карта из зеленоватого папье-маше – целое поле из рельефного папье-маше площадью десять акров, на котором яркими пятнами расплывалась кровь Ноль-девять Моргана. Несколько лет назад… Сколько с тех пор прошло месяцев?.. Если точно, то девятнадцать… Он сидел на табачном поле у горы Кэтс… Хотя нет, у Монтань Нуар. В Бельгии… Что в тот момент делал?.. Пытался уяснить для себя положение дел… Нет… Ждал, чтобы указать позиции какому-то жирному генералу из Лондона, который так и не появился. Зато появился бельгиец, которому принадлежало табачное поле, и долго орал, сетуя, что ему помяли весь урожай…