Форд Форд – И больше никаких парадов (страница 28)

Когда еще на заре своей юности он заявил о себе шокирующими разоблачениями, мать назначила ему содержание, достойное молодого принца, которое он тем не менее никоим образом не пускал в ход. Да, Пероун жил в огромном доме в Пэлис-Гарденз в Кенсингтоне, причем совершенно один в окружении целого сонма специально отобранных матерью слуг, которым было совершенно нечем заняться, потому как он съедал все, что ему подавали, даже принимал ванну и одевался, дабы отужинать в «Клубе Бани». А во всем остальном проявлял бережливость, граничившую со скупостью.

По моде тех лет, в юности Пероун пару лет послужил в армии. Сначала его зачислили в сорок второй полк его величества, более известный как Королевский Хайлендский, но после решения отправить это подразделение в Индию перевелся в Гламорганширский, которым на тот момент командовал генерал Кэмпион, а солдат в него набирали в Линкольншире и его окрестностях. Когда старика, давно дружившего с матерью Пероуна, повысили до бригадного генерала, он взял того к себе в штаб в качестве ординарца – хоть всадник из того и был никакой, он все же обладал элементарными светскими навыками и мог надлежащим образом составить приглашение в полк какой-нибудь вдовствующей графине, в свое время вышедшей замуж за третьего сына виконта… По крайней мере, в этом на него можно было положиться… Во всех остальных отношениях, как боевой офицер, он совершенно не умел ни командовать, ни муштровать, ни вообще держать подчиненных в узде, но зато пользовался популярностью у денщиков и весьма чопорно выглядел в алом мундире или же в голубом двубортном клубном жакете офицера. Без обуви он был ровно шести футов росту, обладал очень темными глазами и довольно резким, даже скрипучим голосом, а руки и ноги, несколько массивные для такого туловища, которое никто не решился бы назвать упитанным и дородным, придавали ему слегка неуклюжий вид. На заданный в каком-нибудь клубе вопрос о том, что он за парень, его завсегдатаи, по всей вероятности, ответили бы, что у него на голове наверняка есть какие-то болячки, потому как он всю жизнь зачесывал назад волосы, лишенные даже намека на залысины. Хотя в действительности никаких болячек у него и в помине не было.

Как-то раз он отправился в экспедицию пострелять крупную дичь в Португальской Восточной Африке. Однако на месте ее участникам сообщили, что жители внутренних районов провинции взбунтовались, поэтому Пероун вернулся в Кенсингтон, в Пэлис-Гарденз. Несколько раз ему удавалось добиваться скромного успеха у женщин, но из-за привычки экономить и страха перед скандалами до тридцати четырех лет поле его амурных баталий ограничивалось лишь молоденькими представительницами нижних сословий…

Его связь с Сильвией Титженс стала интрижкой, которой вполне можно было бы похвастаться, но по натуре Пероун был не хвастлив, к тому же она, бросив его, нанесла слишком тяжелый удар, отбив у него всякую охоту рассказывать небылицы о времени, совместно проведенном в Бретани. На счастье майора, к его поездкам никто не проявил должного интереса, вопросы ему задавали самым безразличным тоном, в действительности ни разу не удосужившись дождаться от него слов о том, где он, собственно, провел лето. Стоило ему мысленно вернуться к тому дню, когда она от него ушла, как на глаза незаметно наворачивались слезы – будто вода на поверхности губки…

Сильвия бросила его, уйдя из гостиницы с одним маленьким ридикюлем в руках, и села на небольшой французский трамвайчик, довезший ее до железнодорожного вокзала. Уже оттуда она написала на почтовой открытке, впоследствии вложив ее в конверт, что бросает его, потому как попросту не может больше выносить ни его тупость, ни скрипучий голос. А потом добавила, что им еще предстоит столкнуться в городке осенью, приобрела некоторые туалетные принадлежности и отправилась прямиком в Германию на воды к матери, уехавшей туда раньше.

Впоследствии Сильвия ничуть не терзалась от того, что сбежала с таким болваном: с ее стороны это была лишь реакция на интеллект мужа в жестоком приступе сексуальной ненависти. А найти в Лондоне другого мужчину, который следил бы за собой, но при этом настолько отличался в образе мыслей от Кристофера, как Пероун, она бы не смогла. Даже потом, несколько лет спустя, сидя в вестибюле этого французского отеля, она помнила то горькое, но радостное чувство ненависти, которое испытала, впервые подумав о бегстве от мужа. Оно было сродни самовосхвалению человека, только что наткнувшегося на мучительное научное открытие, немало его воодушевившее. Во время своих былых мимолетных интрижек на стороне она обнаружила, что каким бы презентабельным ни казался мужчина, с которым у нее была связь, и сколько бы эта связь ни длилась, пусть даже всего лишь неделю, стараниями Кристофера каждый из них все равно был хуже его самого. Проведя неделю вместе с Титженсом, а всю следующую слушая любого другого мужчину, разглагольствовавшего на какую угодно тему – от облика конюшни до баланса власти и от голоса конкретного оперного исполнителя до периодического появления на небе той или иной кометы – она видела между ними ту же разницу, которая наблюдается между взрослым человеком и невероятно скучным, путающимся в словах школяром, решившим ее немного поразвлечь. Рядом с ним любой другой казался просто мальчишкой… И это омерзительное качество Титженса она считала его главным недостатком.

Буквально накануне побега с Пероуном, когда она уже дала ему свое согласие, ее вдруг совершенно поразила мысль, что большего унижения, чем бросить Кристофера, она ему не доставит… И стоило ей об этом подумать, а случилось это в зимнем саду на балу, устроенном сестрой генерала Кэмпиона, леди Клодиной Сэндбах, как Пероун бросился без конца умолять ее бежать с ним голосом, который от волнения стал не таким хриплым и противным, как обычно…

– Ну хорошо… – неожиданно ответила она. – Давайте…

От удивления ее охватило такое волнение, что она почти что посчитала свои слова шуткой и была готова отказаться от мести… Но идея унизить Титженса оказалась для нее слишком важна. Ведь когда жена бросает тебя ради привлекательного мужчины, это, само собой, уже унизительно, но если ты при этом гордишься своим умом, а она предпочитает тебе парня, у которого этот самый ум практически вовсе отсутствует, то оскорбительнее этого в жизни уже ничего быть не может.

Однако не успела она еще приступить к осуществлению плана своей эскапады, как на нее невероятной тяжестью навалилось осознание двух чрезвычайно серьезных его недостатков. Первый заключался в том, что какое бы унижение ни испытал Титженс, ее в любом случае не будет рядом, чтобы все это лицезреть. Второй же сводился к тому, что если во время их мимолетных встреч в свете Пероун казался ей просто болваном, то при повседневном общении, гораздо более тесном, он превратится в болвана почти что невыносимого. Но если раньше ей казалось, что из такого человека, как он, со временем что-то можно слепить, разумно чередуя презрение и материнскую заботу, то потом поняла, что его собственная мать уже сделала с ним все, что только было под силу женщине. Ведь во время учебы в частной школе, где он всегда был чуть ли не самым отстающим, мать настолько не баловала его карманными деньгами, что он подворовывал у других, прикарманивая по паре шиллингов, чтобы внести хоть что-то на подарок жене директора. Стараясь преподать ему спасительный урок, мать повсюду раструбила о деле, в результате которого он приобрел устойчивую склонность к застенчивости, заставлявшую его попеременно то терять всякое доверие к себе, то хвастаться напропалую. И хотя он старательно подавлял проявления любых своих тенденций, так или иначе направленных на окружающий мир, эта постоянная необходимость себя угнетать начисто лишала его способности к деятельным мыслям и поступкам…

Но после этого открытия Сильвия по отношению к нему отнюдь не смягчилась: по ее собственному выражению, это стало его похоронами, и хотя привести немного в порядок неотесанного мужлана ей казалось делом совершенно обычным, она не была готова заниматься исправлением безнадежных материнских ошибок, допущенных другой женщиной.

В итоге она, не пожелав уезжать далеко, отправилась в Остенде, где они намеревались провести пару недель за игрой. Но когда повстречала там каких-то знакомых, неожиданно для себя обнаружила, что оправдывается перед ними, объясняя, что оказалась в этом развеселом городе только проездом, следуя в Германию, в ту самую водолечебницу, где набиралась сил ее мать. Желание произнести эти слова охватило ее совершенно неожиданно, ведь до того самого момента она, совершенно безразличная к критике, даже не думала скрывать свои действия и поступки. Но когда увидела в казино хорошо известные ей английские лица, ей внезапно подумалось, что как бы Титженса ни унизило ее бегство с таким идиотом, как Пероун, оно может стать сущей ерундой по сравнению с ее собственным от того, что для этого она не нашла ничего лучше этого болвана. Кроме того… она стала скучать по Кристоферу.

В душном, но неприметном отеле на улице Сен-Рок в Париже, куда она перетащила озадаченного, но далекого от всяких жалоб Пероуна, – тот решил, что они едут весело провести время в Висбадене, – эти чувства вспыхнули в ее душе с новой силой. А Париж, если избегать самых ярких сборищ и уж тем более в отсутствие приятного спутника, может подавлять ничуть не хуже, скажем, воскресного Бирмингема.