Форд Форд – И больше никаких парадов (страница 24)
Напустив на себя вид помощника стряпчего, сержант-майор Коули объяснил, что в канцелярии G14R располагается отдел, ведающий гражданскими запросами в отношении действующих офицеров. А когда адъютант спросил его, какое отношение этот чертов гражданский запрос в отношении действующего офицера имеет к переводу капитана Титженса в Девятнадцатую дивизию, предположил, что за этим стоит граф Бейкен – финансист из Восточного Средиземноморья и владелец скакунов, воспылавший интересом к армейским лошадям после короткого визита на передовую. Помимо прочего, он также владел несколькими газетами. Поэтому в Военном министерстве, желая ему угодить, задействовали отдел, занимающийся армейским гужевым транспортом. Адъютанту наверняка доводилось не раз видеть этого ветеринара, лейтенанта Хочкисса… Ну или Хичкока. Того тоже прислал отдел G14R. И тоже по просьбе лорда Бейкена, заинтересовавшегося разработанными им теориями, которые он намеревался применить на практике на лошадях Четвертой армии, куда как раз входит и Девятнадцатая дивизия…
– Таким образом, – добавил Коули, – вы будете подчиняться ему в любой конюшне, где будут стоять ваши лошади. Если, конечно же, туда поедете.
Лорд Бейкен вполне мог оказаться другом капитана Титженса и похлопотать за него, потому как тот тоже слыл великолепным знатоком лошадей.
Громко сопя, Титженс поклялся, что не отправится на передовую по распоряжению такой свиньи, как Бейкен, которого в действительности звали Ставрополидес, а еще раньше – Натан.
А потом добавил, что из-за постоянного вмешательства гражданских лиц армия утратила свою прочную основу. По его словам, довести до конца программу строевой подготовки не представляется возможным, потому что по приказу гражданских в нее без конца включают все новые и новые упражнения. Любой идиотский владелец газеты… Да что там говорить, любой идиот, способный в эту газету написать, и даже романист, представляющий собой полное ничтожество, может нагнать страху на правительство и военное ведомство, чтобы отнять у солдат час воинской подготовки ради собственноручно придуманных маневров с банками варенья или нелепым нижним бельем. А не так давно его спросили, не хотели бы его подчиненные прослушать лекцию о причинах войны и не мог бы он – Боже правый, не кто иной, а именно он! – в задушевной беседе с ними разъяснить природу народов, с которыми у Англии вражда…
– Полно вам, Титженс!.. – сказал полковник. – Не злитесь!.. Нам тоже нелегко… К примеру, мы
– Он мой крестный отец, – посчитал уместным сказать Титженс, – я никогда не просил его ни о каких назначениях, но пусть меня черти заберут, если он, в силу своего христианского долга, не обязан ограждать меня от всяких греческо-иудейских язычников, пусть даже и пэров… Ведь он, полковник, даже не православный.
В этот момент адъютант заявил, что с Титженсом хочет переговорить приписанный к их канцелярии старший сержант Морган. Капитан тут же выразил надежду, что у того для него найдется хоть немного денег! На что адъютант ответил, что, по его разумению, Морган собрал совсем незначительную сумму из тех средств, которые Титженсу были должны заплатить доверенные агенты, но не заплатили. Во всем, что касалось цифр, старший сержант Морган считался в полку волшебником. Он словно постоянно вглядывался в далекие столбики чисел, практически постоянно держа свое слишком высокое и тощее тело параллельно поверхности стола, а когда отвечал на вопросы офицеров, приносивших ему доход, практически никогда не поднимал головы, поэтому начальство почти не знало его в лицо. Впрочем, внешне он выглядел самым заурядным, тщедушным сержантом с паучьими ногами, которые, только по особым случаям появляясь на плацу, словно уносили его прочь сродни скаковой лошади. Он сказал Титженсу, что в соответствии с его приказом и следуя инструкции Армейского совета за номером i96b, подписанной Титженсом, он установил, что денежное содержание офицера в размере двух гиней в день плюс расходы на освещение и обогрев в размере шести шиллингов и восьми пенсов еженедельно переводились Департаментом государственного казначейства на счет его, Титженса, агентов. Он предложил капитану написать агентам и сообщить, что если они не выплатят незамедлительно сумму – сто девяносто четыре фунта, тринадцать шиллингов и четыре пенса, полученную ими от казначейства, то он подаст к Короне иск о возврате имущества. А еще настоятельно порекомендовал выписать в его собственном банке на всю вышеозначенную сумму чек, чтобы подать на агентов в суд и добиться возмещения ущерба в размере нескольких тысяч фунтов стерлингов в том случае, если они ему не заплатили. Так им и надо, чертям поганым. Задерживая выплату офицерам денежного содержания, они, должно быть, заработали миллион или около того. Сам Морган очень жалел, что не может разместить в газетах объявление о предложении взыскать с агентов невыплаченные суммы. Под конец он добавил, что произвел некоторые вычисления касательно отклонения от траектории Второй кометы Гюнтера и хотел бы в ближайшие дни посоветоваться по этому поводу с Титженсом. Старший сержант слыл заядлым любителем астрономии.
Так что утро Титженса выдалось поистине штормовым… Теперь, когда в город приехала Сильвия, деньги приобрели для него основополагающее значение и даже показались ответом на его молитвы. В то же время, даже в мире, где ты не знаешь, как будешь через десять минут стоять, на ногах или на голове, Кристоферу было не очень приятно по возвращении в личный кабинет полковника увидеть Коули выходящим из соседней комнаты, где, по словам страдавшего от невралгии адъютанта, стоял телефон. Всем им троим сержант-майор объявил, что накануне генерал приказал капралу, состоявшему при нем писарем, отправить полковнику Джилламу гневное послание и сообщить, что он проинформировал компетентные власти об отсутствии всякого намерения отпускать капитана Титженса, поистине бесценного для вверенного ему подразделения. Этот капрал сообщил Коули, что ни он, ни генерал не знали компетентных властей, способных послать к чертовой матери кабинет G14R Военного ведомства, но вопрос все же следовало поднять, чтобы восстановить порядок до того, как будет отправлен рапорт…
Таким образом, пока все шло хорошо. К нынешней работе Титженс действительно проявлял неподдельный интерес и хотя не отказался бы присматривать за лошадьми дивизиона, а может, даже целой армии, все же предпочел бы отложить это до весны, учитывая погоду и состояние его легких. К тому же следовало серьезно подумать о возможных проблемах с лейтенантом Хочкиссом, который, будучи преподавателем, в жизни не видел живую лошадь или как минимум последние десять лет! Но все приняло совершенно иной оборот, когда Коули сообщил, что представителем гражданского ведомства, ходатайствовавшим о переводе Титженса, был не кто иной, как постоянный секретарь Министерства транспорта…
– Это ваш брат Марк… – ответил полковник Джиллам.
В должности постоянного секретаря Министерства транспорта действительно состоял брат Титженса Марк, которого многие считали незаменимым чиновником. На миг Кристофера охватило неподдельное волнение. Он подумал, что бедному старине Марку, который, вероятно, приложил немало стараний, дабы добиться для него этого назначения, его яростный протест может показаться звонкой пощечиной по его застывшему, не выражающему ни единой эмоции лицу. И даже если Марк никогда и ничего об этом не узнает, мужчине негоже бить родного брата по физиономии! Более того, он вспомнил, что в последний день его пребывания в Лондоне Валентайн Уонноп, не совсем оправданно считавшая транспорт на передовой безопасным, умоляла Марка назначить его дивизионным офицером… А потом представил, как она отчается, узнав, что он, Титженс, носом землю рыл, чтобы от этого отказаться… Впрочем, он вполне мог почерпнуть подобные представления из какого-нибудь романа, потому как ни разу не видел, чтобы у нее дрогнула нижняя губа. Зато видел в глазах слезы!
Он заторопился в расположение своей части и прошел в канцелярию. В вытянутой в длину хибаре МакКекни устроил суд в миниатюре над пьяницами и солдатами, уличенными в других проступках, а к моменту появления Титженса как раз приступил к разбору дела Гертина и пары других канадских рядовых… Случай Гертина представлял для него интерес, поэтому, когда МакКекни освободил стул, Титженс тут же занял его место. Арестованных только что доставил Дэвис, потрясающий сержант, винтовка которого словно приросла к его несгибаемому телу. Поворачиваясь к столу офицера, ведущего заседание трибунала, он с самым серьезным видом умудрился несколько раз подряд щелкнуть каблуками, отчего присутствующие увидели в его движениях танец индейца, вышедшего на тропу войны…
Титженс глянул в протокол задержания, судя по пометке оформленный канцелярией начальника военной полиции. И вместо обвинения в дезертирстве прочел, что Гертину вменяют в вину поведение, подрывающее порядок и дисциплину в войсках… Составляли бумагу самой что ни на есть безграмотной рукой; чтобы дать показания, вызвали слоноподобного младшего капрала в фуражке с красным околышем из военной полиции гарнизона, явно не чурающегося выпивки… Дело выглядело надуманным и неприятным. Гертин никуда не дезертировал, так что Титженсу пришлось в который раз пересмотреть свои воззрения на уважаемых представителей человечества. По крайней мере, на уважаемых рядовых солдат колониальных войск и их матерей. Мать действительно была, и Гертин решил посадить ее на последний трамвай до города. Старую, немощную леди. А младший капрал из гарнизонной военной полиции, тот, что не чурался выпивки, взялся ее подгонять, наверняка желая ему досадить. Гертин возмутился, но при этом, по его словам, все равно проявил сдержанность. После этого младший капрал стал на него орать. В их спор вмешались еще двое канадцев, возвращавшихся в лагерь, потом подтянулась пара других полицейских, которые назвали канадцев желторотыми птенцами, чего ни один из них терпеть не мог, потому как все они пошли в армию добровольцами в 1914, самое позднее в 1915 году. Стражи порядка, прибегнув к старой уловке, заговаривали им зубы еще две минуты после сигнала отбоя, а потом обвинили, что они не вернулись вовремя из увольнительной и не проявили должного уважения к их красным околышам.