Фонд А – Конторщица-4 (страница 2)

– Я заместитель директора депо «Монорельс» вообще-то, – напустив важного вида, усмехнулась я, – как думаете, умею?

Тамара Васильевна расцвела облегчённой улыбкой.

С отчётом мы управились примерно за полчаса. Так-то он не сильно большой, но куча цифр, всех этих инвентаризационных номеров, чуть где-то ошибешься, и всё заново перепроверять приходится, аж в глазах рябит. А вдвоём, когда одна диктует, другая пишет, оно и быстро, и почти безошибочно получается. Так что управились мы скоро.

– Чаю хотите? – отложив выполненный отчёт в аккуратную папочку, Тамара Васильевна стала сама любезность.

– А мне разве можно? – спросила я, – мне же ЭКГ ещё…

– А я вам некрепкий сделаю, – отмахнулась та и вытащила из ящика стола начатую упаковку «Три слона».

Пока вода закипала, мы немного поболтали, о погоде, о суровости завотделением, о том, что практиканты совсем распоясались, что в медучилище уже не учат так, как раньше учили, и что оно дальше будет от таких вот «специалистов» – непонятно.

Затем Тамара Васильевна бросила по щепотке чая прямо в стаканы и залила кипятком. Я решила, что момент подходящий:

– А что это за женщина такая среди пациентов? – спросила я.

– Какая женщина? Здесь их много, женщин.

– Очень толстая, больше центнера, наверное, – начала объяснять я, – С таким обрюзгшим лицом. Я, как её увидела – даже испугалась.

– Так это же Борейкина, из пятой палаты, – Тамара Васильевна раскрыла пачку вафель «Артек» и положила на блюдечко. – Да, точно. Вера Борейкина. Угощайтесь, это свежие вафли.

– А что с ней? – я взяла одну вафлю, из вежливости.

– Вялотекущая шизофрения с элементами маниакально-депрессивного психоза в стадии ремиссии, – вздохнула дежурная медсестра, – она уже тут года два у нас обитает, если не ошибаюсь. Постоянный пациент. Вы с ней поосторожнее при встречах. Старайтесь не контактировать по возможности.

– Бедняга, – вздохнула я, размышляя, что делать дальше.

– Да уж, – покачала головой Тамара Васильевна. – Она, когда сюда попала, сначала вполне вменяемая была, мы даже думали, что симулирует.

– Как это?

– Ой. Да здесь многие симулируют, – грустно усмехнулась дежурная, – кто-то, чтобы не посадили, кто-то, чтобы алименты не платить. Тунеядцы, чтобы на работу не ходить. Причины разные у всех. И наша задача выявлять этих симулянтов.

Я потрясённо уставилась на медсестру. Не знала таких вот нюансов.

– Поэтому, когда она сюда только попала, мы сначала на неё тоже подумали, – насыпала сахар в чай Тамара Васильевна и, помешивая ложечкой в стакане, пододвинула сахарницу ко мне. – Берите сахар, Лидия Степановна.

– Нет, спасибо, я не люблю сладкое, – рассеянно поблагодарила я и задала главный вопрос, – а давно у неё ухудшение случилось?

Но ответить на вопрос не дали – вернулся доктор и меня позвали на ЭКГ. Пришлось идти. Но ничего, контакты с медсестрой налажены, я таки рано или поздно узнаю всё.

После процедуры, я вернулась в палату и, дождавшись, когда пациенты уйдут смотреть диафильмы, тихонечко проскользнула обратно на веранду.

Там меня уже нетерпеливо ждала Вера Борейкина. Точнее Лида Горшкова в теле Веры Борейкиной.

– Ты пришла, – тихо выдохнула она с такой непосредственной радостью, что у меня аж защемило сердце.

– Ну я же обещала, – ответила я.

Мы разговорились.

– А почему ты здесь так долго? – спросила я. – ты же вроде вполне нормальная.

– Да я больше симулирую, – вздохнула она, – понимаешь, мне же возвращаться некуда. И я не знаю, кем была эта женщина. Какая она. Какие у неё родители. Может, дети, муж есть. И вот что я в её жизни делать буду? Я не актриса. Понимаешь, мне страшно же! – всхлипнула она, вытирая рукавом замызганного халата слёзы.

Я понимала её прекрасно. Мне тоже было ужасно страшно, когда я попала сюда, в её тело.

– Но я больше не могу так жить, – слёзы опять потекли по её толстым щекам, – они держат меня на уколах и таблетках. Ты посмотри на эту тушу. Меня от них разносит. Я постоянно хочу есть. И мышцы всё время спазмами скрючивает. Больно так, что орать охота.

Я вздохнула. Ну что тут скажешь. Вот уж не повезло – так не повезло.

– Ты же домой сейчас ночевать пойдешь? – вдруг встрепенулась она.

Я кивнула.

– А ты можешь принести мне ирисок? Хоть пару штучек, – она с каким-то по-детски сконфуженным видом просительно улыбнулась, – я страсть как ириски люблю. Особенно «Тузик». Батончики тоже люблю, но они дорогие. Уже тыщу лет не ела. Скоро вкус забуду.

Я пообещала принести ирисок и батончиков, сдерживаясь, чтобы не расплакаться тоже.

Вот же как не повезло ей.

Домой вернулась почти затемно. Всю дорогу размышляла о той несчастной женщине, которая была Лидочкой. Да так заразмышлялась, что чуть остановку свою не пропустила. Пришлось автобус чуть ли не на ходу останавливать.

Водитель поворчал, но остановился, хоть и в неположенном месте.

Хоть бы поскорее уже права получить и за рулём самой ездить.

Я понуро шла по асфальтированной дорожке, на которую густо падали лиловатые тени от тополей и ясеней. Света одинокого уличного фонаря не хватало, чтобы разогнать их все. В вечерних сумерках оглушительно трещали кузнечики. Где-то, в соседнем дворе, заухал филин. С третьего этажа, из раскрытого окна вдруг заголосила Ядвига Поплавская: «…прошу тебя, в час розовыйнапой тихонько мне, как дорог край березовый малиновой за…» и, хрипло закашлявшись, внезапно умолкла на полуслове. Остро пахло свежескошенной травой и ночными пионами. А на душе у меня было так тяжко, так муторно, что я и не заметила, как из тени от кустов сирени отделился силуэт человека.

От неожиданности я вздрогнула и сбилась с шага, чуть не угодив носом в клумбу с пионами. Ещё и лодыжку подвернула.

– Лида, – голосом Будяка понуро сказала тень. – Давай поговорим?

– Твою ж мать! – в сердцах воскликнула я. – Вот зачем так пугать!

– Я же не нарошно, душа моя, – голосом, начисто лишенным любого мало-мальского раскаяния, сообщил Будяк. – Темно тут. Под ноги же смотреть надо.

Я вспыхнула от досады и негодования.

– Давай помогу, – крепкая рука Будяка по-хозяйски подхватила меня под руку.

– Пусти! – возмутилась я. – Руки убери!

– Ну что ты, как пятиклассница, – отеческим тоном попенял мне Будяк. – Я домой провожу тебя. Поговорить нам надо.

– Нам не о чем с тобой говорить, Пётр Иванович! – твёрдо отрезала я, тщетно пытаясь выдернуть руку из захвата. – Всё уже переговорили и порешали. Так что прощайте.

Я таки вырвала руку и развернулась, чтобы уйти, но Будяк удержал, намеренно не отпуская меня.

– Лида, – повторил он настойчиво, – ты можешь и не говорить, хотя я тут тебя больше часа, между прочим, жду. Говорить буду я. А ты просто послушаешь. Молча.

– Я не просила меня ждать!

– Зато Римма Марковна просила! – не повёлся Будяк, – она тебе ужин и завтрак передала. Пирог вон испекла. Ещё тёплый.

– Пётр Иванович, – скрипнула зубами я (настроение и так было в полном раздрае), – я не желаю с тобой разговаривать. И не собираюсь приглашать домой. Если Римма Марковна что-то передала – давай сюда. Так уж и быть, заберу. Но впредь больше так делать не надо!

– Как?

– Не надо с Риммой Марковной разыгрывать эти шахматные комбинации! – вспылила я, окончательно теряя терпение, – пирог он мне среди ночи привёз! Тёпленький! Ты Нинке своей пироги вози теперь! Сюда больше ездить не надо!

– Не кричи, душа моя, люди уже спят, – Будяк привлёк меня к себе, – хотя ревнуешь ты очень мило. Мне нравится…

Мне захотелось влепить ему в глаз. Не знаю, до чего мы бы доругались, как вдруг сверху опять возмутилась Ядвига Поплавская:

– …и камушки у берега качали, и пела нам малиновка тогда, о том, о чём напрасно мы молчали…

– Вот видишь, – многозначительно заметил Будяк, – даже песня со мной согласна. Эх, Лида. Негоже так изгаляться над человеком!

Я зашипела, вырываясь.

– Лида, – вздохнул Будяк и выпустил меня из захвата, так, что я от неожиданности чуть опять не упала, – послушай меня, Лида. Я так и не понял, на что ты так обиделась. Но в любом случае, виноват я. Извини! Я, очевидно, виноват перед тобой во всём. Хотя это ещё как посмотреть. Мы же с тобой не муж и жена. И не жених и невеста. Ты мне ничего не обещала. И я тебе тоже. Но вот так получилось. Глупо. И неправильно. Мне неловко, что ты всё это увидела. Но ты сама тоже виновата. Могла же выйти тихо и сделать вид, что ничего не видела. Без всех этих разоблачений. Мудрые женщины именно так и поступают. И было бы у нас с тобой в дальнейшем всё хорошо.

Я скрипнула зубами от злости, но промолчала.

– Пойми, Лида, я – мужчина. Я – человек. И ничто человеческое мне не чуждо, – продолжал Будяк, а меня аж затрясло от злости, так, что я уже мало что соображала.