Фонд А – Баба Люба. Вернуть СССР. Книга 1 (страница 5)

Мне ничего не оставалось, как последовать внутрь.

Я сделала шаг через порог, ещё не понимая, что с этим шагом вся моя жизнь безвозвратно изменилась.

Глава 3

Дверь захлопнулась с глухим насмешливым стуком, и я аж вздрогнула. Сняла пуховик и повесила на свободный крючок захламлённой донельзя вешалки. Туда же отправился и берет. Сумку поставить было негде – всё пространство оказалось щедро завалено обувью, начиная от сапог и ботинок и заканчивая кокетливыми босоножками с бантиками.

М-да… для полного комплекта нужны коньки и ласты.

Сделала проще – сдвинула ногой всё это обувное богатство и поставила сумку. Хоть там и барахло, но тяжёлая, зараза. Я уже аж рук не чувствую.

Дальше я уселась на стоящую рядом табуретку, предварительно смахнув какие-то сумки, сумочки, шапки и прочую чепуху на пол. Сняла сапоги. Ноги отекают, и трудновато уже долго ходить в сапогах.

Вздохнула.

Хочешь не хочешь, но нужно идти знакомиться с жилплощадью и её обитателями.

Квартира оказалась двухкомнатной. Узкий тёмный коридор, как я уже упоминала, был загромождён всевозможным барахлом. Даже торшер там зачем-то стоял.

Ладно.

Дальше я заглянула попеременно во все комнаты и на кухню.

Спальня, в которой, очевидно, обитала я, была небольшой, точнее очень маленькой. Туда вмещался только допотопный шкаф, наверху которого была сбитая из реек антресоль, задёрнутая шторкой из розовой атласной ткани. Сложенный продавленный диван, рядом стул и маленькая тумбочка, на которой одиноко громоздился пузатый будильник – вот и вся скудная обстановка. Стены были оклеены линялыми обоями в цветочек, да ещё висел большой календарь с улыбающейся Аллой Пугачевой с букетом роз. На календаре была крупно дата – 1992 год.

Я опять вздохнула.

Таки попала я на тридцать два года назад.

Я вконец расстроилась. Ну вот почему нельзя было попасть, скажем, в начало восьмидесятых? Я бы успела устроиться, поднакопила деньжат, а потом, до девяносто первого, рванула бы куда-то в Таиланд. А что, вполне нормальный сценарий.

А так девяностой второй – самый худший год. Хуже него только девяносто третий, девяносто четвёртый, девяносто пятый и так далее.

Кухня тоже особого восторга не вызвала: грубая плитка до середины стены, дальше побелка, газовая плита, мойка, рядом старый, крашенный белой краской кухонный буфет. Стол и пару табуреток. Небольшой громкий холодильник. И всё это пространство было обильно заставлено грязной посудой.

На кухонном столе между тарелок с остатками еды пробежал рыжий таракан, сердито шевеля усиками.

Я вздрогнула и поёжилась от отвращения.

И запашок тот ещё. Я открыла форточку – пусть хоть немного проветрится.

Кстати, эпицентр запахов обнаружился под мойкой – переполненное мусорное ведро, такое впечатление, что дня два уже не выносилось.

Ужас ужасный!

Мимоходом я заглянула в ванную и туалет. Как и ожидалось, ничем они меня не поразили, разве что зеркало в ванной было заляпано брызгами и круглая стиральная машина (ведро с мотором) переполнена грязным бельём.

Ну это трындец какой-то. Так запустить всё.

Интересно, им самим жить так не противно?

Напоследок я заглянула в комнату, где, по всей видимости, обитала девочка. Я прикинула, что это и есть Анжелика Петровна Скороход.

Так и оказалось. На незаправленной кровати лежала Анжелика Петровна и листала какой-то пёстрый журнал с картинками. Вторая кровать, поменьше и тоже незаправленная, стояла у противоположной стены. А в остальном обстановка была примерно такая же, как в другой комнате, – старый шифоньер, тумбочка, два заваленных одеждой стула, письменный стол, облепленный вкладышами от жевательной резинки. Стены здесь были щедро оклеены всевозможными плакатами встык, поэтому зеленоватые фрагменты обоев можно было рассмотреть лишь у окна. Среди полуголых пёстрых людей я смогла идентифицировать Саманту Фокс, Юрия Шатунова, Шварценеггера, Рэмбо и группу каких-то зомби. Две настенные полки были заставлены жестяными банками из-под пива.

– Тебя стучаться не учили?! – зло фыркнула мне Анжелика Петровна.

От неожиданности я застыла. Вот это да. Таким тоном со мной даже Рявкина никогда не разговаривала. А это ссыкуха какая-то. Ну и дочь воспитала я себе на голову. Точнее, не лично я, а кто-то вместо меня.

Я не знала, как обычно было принято обращаться к ней в кругу семьи – Анжела? Лика? Энжи? Поэтому сделала замечание нейтрально:

– Ты почему хамишь, дочь?

– Какая я тебе дочь! – вызверилась Анжелика Петровна и аж подпрыгнула на кровати.

– А кто ты?

– У меня есть мама! А ты мне никто! – заверещала она.

– А почему ты тогда в моей квартире? – удивилась я. – И в паспорте?

История получалась какая-то мутная. Или же девица нагло врёт.

– Иди вон! – заорала она и зло швырнула в меня подушкой.

Подушку я поймала на лету и отбросила на вторую кровать. Спускать столь явное хамство я не собиралась.

– Это моя квартира, – тихо и твёрдо сказала я. – Если тебя что-то не устраивает, то иди вон ты. Тем более если ты мне не дочь.

– Ты что, выгонишь меня на улицу? – вытаращилась девица.

– А почему нет? – пожала плечами я. – Зачем мне содержать кого-то непонятного, кормить, поить? Чтобы ты мне тут концерты устраивала?

– Ты не постучалась! – она обличительно ткнула в меня пальцем с неопрятным маникюром.

– Ну и что? – удивилась я. – Ты переодевалась, что ли? Так я тоже женщина, что я там не видела? Парней водить тебе рано, а какие ещё тайны у тебя?

– Мне не нравится, когда в мою комнату… – начала качать права девица, но я её перебила.

– А мне не нравится, что в квартире бардак, грязнота, даже посуду не помыла.

– Тебе надо, ты и мой, – фыркнула та и отвернулась, укрывшись одеялом с головой: мол, всё, разговор окончен.

Я развернулась и вышла из комнаты, прикрыв дверь. Ладно, я всё равно это так не оставлю. Рано или поздно ты проголодаешься, детка. А там посмотрим, кто будет диктовать условия проживания.

Нет, я, конечно, прекрасно знаю, что подростки могут устраивать глобальные истерики и бунты по любому поводу. Гормоны, воспитание и всё такое. Я вон сына вырастила и периодически случалось всякое. Но то, что устроила мне эта девочка, не укладывалось в голове. С чего такая агрессия? И почему она утверждает, что я ей не мать? В порыве гнева, чтобы уязвить? Или и вправду так? А где тогда мать?

И где, кстати, Ричард Петрович Скороход и Пётр Иванович Скороход? Хотя в прихожей я видела пацанячьи ботиночки, значит, Ричарда просто нету дома. А вот мужской обуви не было – ни тапочек, ни кроссовок, ничего.

Странно. Сплошные загадки.

Чувствуя себя мисс Марпл, которой предстояло разгадать эти тайны, я вернулась обратно в спальню, чтобы переодеться. В шкафу были какие-то шмотки, но я не знала, стиранные они или как? Надевать чужое для меня неприемлемо, пусть даже я попала сама в себя, поэтому вернулась в прихожку и забрала баул с отбракованными вещами.

Я вытащила оттуда свой халатик и переоделась. Затем пошла на кухню: там предстояло много работы. Пока мыла посуду, мозг лихорадочно работал.

Итак, ситуация у меня патовая. Во-первых, нету денег. Так-то в кошельке была кой-какая наличка, я иногда овощи в ларьке рядом с домом покупала, они получше, чем в «Пятёрочке». А основная сумма была на карточке. Местных же денег не было. Я перерыла все возможные укромные уголки, где могли быть финансы этой семьи, но ничего не нашла. Кроме горсти мелочи в старой конфетнице в буфете. М-да. Негусто. Рубля два от силы наберется.

Во-вторых, я ничегошеньки не знаю. То, что я попала сюда, можно сказать, сама в себя – стопроцентно. Раз никто при виде меня не удивляется. Но, что удивительно уже для меня, сама я после переноса не изменилась. Вообще! Я внимательно осмотрела себя в зеркало – какая была утром, такая и осталась, со всеми морщинами и возрастными пигментными пятнами. А ведь по паспорту мне здесь на двенадцать лет меньше. То есть не шестьдесят два, а всего пятьдесят.

И никто при виде меня не удивился, что я резко постарела. Или же я здесь выглядела на двенадцать лет старше? Если да (что наиболее вероятно), то почему? Тяжёлая жизнь? Судя по обстановке в квартире, вполне вероятно.

Видимо, это личная жизнь меня здесь не радовала, так как СССР развалился в прошлом году, а до девяносто первого можно было жить более-менее. Во всяком случае деньги, пока не сгорели, по-любому хоть какие-то были, так что я здесь так сильно постарела отнюдь не от голода.

Я домыла последнюю тарелку, набрала в чайник воды и поставила на газ. Спички, кстати, заканчиваются, нужно будет купить.

Я усмехнулась. За какие шиши?

В общем, вопрос с деньгами нужно было решать и быстро. Была бы я одна – это легче. А так здесь ещё двое детей на шее. Их же полноценно кормить надо. Да ещё и вкусненького небось хочется. Дети же.

В холодильнике продукты были не очень, но были. Да, стояло молоко, правда, прокисшее. Были яйца, две жестянки рыбных консервов, трёхлитровая начатая банка кислой капусты, в морозилке пачка сероватых пельменей и два скукоженных окорочка, глядя на которые хотелось срочно зарыдать. В нижнем ящике буфета я нашла картошку, лук, морковь и свеклу.

На верхней полке обнаружились полбутылки подсолнечного масла, мука и крупы.

Вот и ладненько. Примитивный набор продуктов на первое время есть, а дальше уже что-то буду думать.