Фонд А – Агитбригада. Книга 2 (страница 4)

Енох, наслаждаясь произведённым эффектом, попытался приподнять колокольчик, но не смог.

– Вот жопа! – выпалил он и разразился матами. Таких слов я не слышал даже от портовых грузчиков.

– Простите, это всё? – спросил четвёртый с видимым разочарованием.

– Колокольчик тяжелый, – ответил я.

– Юлия Павловна, запишите, респондент может звонить в колокольчик, но приподнять его, вращать, или же совершать иные физические воздействия не способен, – с оттенком презрительного превосходства процедил второй.

Блин, не надо было мне про шкурку полоза заикаться.

– Давайте проверим чревовещание? – с надеждой предложил первый.

– Не умею, – ответил я.

– Юлия Павловна, запишите – чревовещать испытуемый не умеет, – фыркнул второй.

– Тюпотология? – спросил первый.

– А что это такое? – удивился я. Впервые слышу.

– Ещё бы! – фыркнул второй.

– Это, молодой человек, разговор стуками, – пояснил мне профессор. – также входит в стандартный набор действий любого медиума.

– Нет, – покачал я опять головой.

– Юлия Павловна, запишите – не умеет, – уже изрядно начал веселиться второй.

Они перебрали ещё несколько предложений, но ни светиться, ни изрыгать эктоплазму я тоже не умел.

– Благодарю, Геннадий, – подвёл итог первый, который, как я понял, был председателем комиссии. – Проверка окончена. Мы с вами свяжемся.

– Это провал, – глухо протянул Енох и даже мерцать от расстройства перестал.

– Минуту, господа, – сказал я, увидев, что некоторые господа начали вставать. Фаулер сидел, нахмурившись, и с отсутствующим видом уставился в пол. На меня он подчёркнуто не смотрел.

– Но мы уже всё проверили, – нетерпеливо отмахнулся от меня второй, словно я назойливая муха.

– Нет, не всё, – сказал я. – Вы, господа, проверяли стандартные действия медиумов. Давайте я сейчас продемонстрирую нестандартные?

– Интересно! – остановился профессор и посмотрел на меня, – а что вы можете нам продемонстрировать?

– Шарлатанство! – скривился второй, всем своим видом демонстрируя, что ему некогда.

– Для этого вообще-то вы здесь и собрались, – напомнил я.

– А давайте! – поддержал вдруг меня третий и вернулся обратно за стол.

Члены комиссии уселись за стол.

– У вас, молодой человек, две минуты, – сообщил мне регламент первый.

– Достаточно, – кивнул я и, прикрыв рот ладонью, вдруг кто-то из присутствующих умеет читать по губам, велел Еноху, – отведи всем глаза. Протоколы – сюда!

Енох понятливо моргнул и буквально через секунду протоколы лежали передо мной.

– Уважаемая Юлия Павловна, – сказал я, демонстративно лениво пролистывая бумаги, когда Енох прекратил отводить им взгляды, – здесь ошибка. Меня зовут Геннадий Сидорович, а не Семёнович. Поправьте, пожалуйста.

Все ахнули. А Юлия Павловна уставилась на меня обалдевшим и одновременно восхищённым взглядом.

– А она ничего так, – заметил Енох, окинув её внимательным взглядом, – уж куда лучше твоей Изабеллы.

Я не возражал, если комиссия признает у меня способности к спиритизму, нужно будет обязательно с ней замутить. Или я – не я!

– Н-н-но как? – выдавил из себя профессор и аж подпрыгнул от нетерпения, – Геннадий Сидорович, а вы могли бы это повторить? Только… эммм… скажем… эммм… на заказ?

– Что значит, на заказ? – уточнил я.

– У меня во внутреннем кармане лежит бумажник, – блеснул глазами профессор, – не могли бы вы с ним сделать то же самое, что и с протоколами?

– Да почему нет? – пожал плечами я и взглянул на Еноха.

Через секунду бумажник лежал передо мной на столе.

– А мои очки?! Вы можете?! – воскликнул четвёртый.

Енох покачал головой:

– Тяжелые, не подниму. У него в кармане брюк носовой платок. Его могу.

– К сожалению, не могу, они тяжелые, – вздохнул я, – но носовой платок из кармана брюк могу.

– Извольте! – согласился тот.

Енох всё выполнил.

В общем, скажу я так, веселил высокую комиссию такими вот фокусами ещё добрых полчаса где-то. Нужно ли говорить, что заключение в протоколе прекрасной Юлии Павловны было положительным?

– К тебе пришли, – буркнула Степановна и развернувшись, утопала к себе, всем своим видом показывая, что ужас что происходит, ходють и ходють всякие. Не дом, а проходной двор какой-то.

Я с ней был совершенно солидарен. Все эти спиритические опыты утомили меня изрядно. До невозможности прямо. Хотелось завалиться на кровать и проспать эдак часов двенадцать. Молодой организм Генки Капустина срочно требовал отдыха.

Тем не менее, раз пришли, никуда не денешься. Кстати, надо будет сказать Степановне, чтобы не пускала посторонних во флигель в моё отсутствие. Там же мои личные вещи. Мало ли кто ещё ко мне припрётся?

Хорошо, что я по своей недоверчивой натуре книгу Лазаря и словари по латыни прячу в небольшую нишу, которую обнаружил в пристройке – видимо, когда рабочие строили этот флигель, хотели сделать что-то типа встроенной антресоли, но так до конца и не доделали.

Но в комнате свободно лежат мои личные вещи, немного денег. Нет, надо прекращать всё это! – вот так, ворча под нос, я вошел к себе в комнату и застыл у порога.

На кровати расселся Зёзик с моей единственной кофейной чашкой в руках, а в единственном кресле – Гришка Караулов, который держал откупоренную бутылку с портвейном. Невольная улыбка раздвинула мои губы до ушей.

– Генка! А у нас новость! – выпалил Гришка и широко улыбнулся, отсалютовав мне бутылкой.

– Мы с вполне официальным визитом вообще-то, – ухмыльнулся Зёзик и осторожно поставил чашку на стол, между моими школьными учебниками, – нас Гудков послал к тебе. Ох и задолбались мы тебя искать, Ген! Прикинь, мы сперва были у тебя в школе, но нас туда не пустили, а потом дежурный дал этот адрес. А чего это ты переселился вдруг?

– Заведующий школой отправил меня к аптекарю-гомеопату. На обучение, – озвучил я официальную версию. – Получаю рабочую специальность «помощник лаборанта» и набираюсь опыта. А здесь живу. Временно.

– И что, потом ты будешь выдувать клистерные трубки? – возмущённо выпалил Зёзик, – Геннадий! Ты же так хорошо играешь, мог бы в этом направлении пойти.

– А что плохого в рабочей специальности? – философски ответил я, усаживаясь с другого конца кровати. – И я не трубки выдувать буду, а мази от перхоти и фурункулов для советских людей, между прочим, делать.

– Но это же отвратительно! – раздражённо возразил мне Зёзик и передёрнул плечами.

– Не слушай его, Генка, – вмешался Гришка, налил Зёзику в чашку портвейна, и добавил, – ты же портвейн будешь? Только учти, я пью из бутылки, у тебя тут только одна чашка и её забрал этот пижон.

– Перхоть и фурункулы – это ещё более отвратительно, – нравоучительно заметил я, – тем более у советских граждан. Это тебе не буржуи какие-нибудь. И да, портвейн я, конечно же, буду. Сейчас стакан найду, где-то здесь вроде был.

– Но посвятить свою жизнь фурункулам! – Зёзик был потрясен. – С таким талантом к музыке! Варварство!

– Погоди, я же не отрицаю важность искусства, – миролюбиво ответил я, чтобы разрядить обстановку, – но сам подумай, вдруг я заболею, оглохну, и не смогу играть? Что мне тогда – на паперти сидеть или ходить милостыню просить по вагонам? А так у меня будет рабочая специальность и без куска хлеба я не останусь. А играть я смогу всегда. Одно другому не мешает.

– Да-а-а-а… Не по годам мудро нынешнее молодое поколение, – уважительно, но с нотками легкого ехидства сказал Гришка Караулов и набулькал мне немного портвейну в найденный стакан. – Это не то, как мы с тобой по молодости – всё кутежи да гулянки.

– Так что вы мне сообщить хотели? – вернул беседу в конструктивное русло я.

– Да! Точно! – хлопнул себя ладонью по лбу Гришка. – Ну так вот, можешь себе представить, Генка, нас отобрали, как лучший просветительско-агитационный коллектив города для идеологического просвещения крестьян. Теперь мы выдвигаемся через две с половиной недели по сёлам и городам соседней губернии!

– Ух, здорово! – восхищённо сказал я, смекнув, куда и откуда ветер дует, – поздравляю вас, товарищи. Вы заслужили!