Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 48)

После того, как я поспал после ночного дежурства, я бросился в комнату г-на Гурджиева, чтобы посмотреть, как он, и к моей неожиданной радости, я снова увидел его прежнего, только что проснувшегося, его глаза лучились добротой. Я не мог сдержать себя от счастья…

Я не был нужен прямо сейчас, поэтому я пошёл в столовую позавтракать. После этого я вернулся в его комнату, и был поражён изменениями в лице г-на Гурджиева. Это было лицо ненормального человека. Его внимание привлекла картина Адама Стыки, изображающая арабов, молящихся в пустыне. Его жене пришлось несколько раз изобразить их ритуальные жесты, пока он не успокоился.

И снова, ещё два дня, он спал и спал. Потом – это была среда – в первый раз он начал есть, несомненно, даже с удовольствием. Это были очень мирные дни, но также были и дни, когда он был очень беспокойным.

Он начал просить у нас, очень серьёзным тоном, одну сигарету за другой, говоря, что они ему нужны. Нам нужно было знать, когда это на самом деле было необходимо, и в то же время уберечь его от постоянного курения. Было очень сложно понять, как действовать в каждом случае. Например, однажды г-н Гурджиев сказал мне: «Уберите вторую картину со стены». Но там была только одна картина, которую я убрала. Позже мы поняли, что из-за сотрясения он видел два предмета вместо одного.

Однажды г-н Гурджиев неожиданно сказал, что хочет одеться, и к нашему ужасу, он на самом деле вышел в сад, сопровождаемый кем-то, кто следовал за ним с креслом. Он прошёл возле курятника, где вообще-то никогда не ходил, и сказал нам принести топор, срубить дерево, порубить его на дрова и зажечь костёр. Потом он вернулся в свою комнату.

Казалось, г-н Гурджиев вообще не помнит аварии. Он несколько раз спрашивал нас, что произошло, но каждый раз было понятно, что он представляет себе это по-разному. Когда он спросил меня, где он был перед приездом в Приоре, я сказала ему, что он обедал «У Симоняна», но казалось, что он не помнит даже этого.

Он решил, что хочет увидеть место аварии сам. Он сказал мне: «Давайте возьмём старую машину, поедем вместе и посмотрим, где случилась авария». Я спонтанно ответила: «Г-н Гурджиев, вы не можете вести машину, а я не умею водить». Но он настаивал, и начал сильно возбуждаться, потому что всё ещё был очень болен. Я знала, что если я откажусь, он попросит кого-то другого поехать с ним. Я решила, что будет лучше сказать: «Хорошо, г-н Гурджиев, сначала я только схожу наверх, а потом подадут вашу машину». Я позвала кого-то и попросила подать машину к двери, пока я брала свою шляпу. Когда я вернулась, мужчина стоял возле машины. Я попросила его найти г-на Гурджиева, и сказать ему, что машина возле двери, и я готова. Как только он ушёл, я наклонилась к машине и ножницами, взятыми из своей комнаты, перерезала провод акселератора.

Г-н Гурджиев пришёл, сел на своё место, а я села на своё, мирно, как святая. Он надавил на газ, но ничего не произошло. Он был очень раздражён и спросил: «Что не так? Что такое?» Мужчина, который подавал машину, сказал: «Когда я ехал, всё работало хорошо». Тощая добавила: «Машина несколько недель простояла в гараже. Она отсырела и заржавела. Когда он выезжал из гаража, она работала, но потом поломалась. Мы её отправим в гараж на ремонт, а поедем завтра». Г-н Гурджиев вернулся в свою комнату и забыл про свою идею поехать на место аварии.

Месяцем позже, когда он был вполне в себе, я спросила его: «Вы помните, почему вы не смогли поехать на место аварии, когда в первый раз захотели этого?» Он ответил: «Да, в машине что-то сломалось». Я спросила его, знает ли он, почему машина поломалась, и он ответил, что нет. Я очень спокойно сказал ему, что это я её сломала. Г-н Гурджиев стал красным от злости, как помидор, и сказал: «Только вы могли себе позволить сыграть со мной такую шутку». Но потом за одну секунду он уже с совсем другим лицом сказал: «К счастью, вы осмелились это сделать, потому что теперь я понимаю, что если бы тогда сел за руль, мы оба были бы мертвы».

В те недели сразу же после аварии мы никогда не знали, что ожидать. Однажды г-н Гурджиев пришёл в Дом для занятий. Как только он вошёл, мадам де Зальцман прошептала мне: «Он уже действует». Он сел не на своё обычное место, но прошёл внутрь ограждения и сел на диванную подушку с левой стороны возле фортепиано. Он вызвал нескольких учеников, чтобы они встали на коврики перед ним и показал им новое движение, начинающееся с движений ног: шаги назад, вправо, влево, вперёд, снова назад и так далее в очень сложной комбинации, и когда движение заканчивалось, все возвращались в их исходные позиции.

Для меня было невообразимо думать, что человек не в себе может изобрести столь сложную комбинацию. С другой стороны, я думаю, что даже «нормальный» человек вряд ли будет способен сделать что-то подобное.

Позже, когда г-н Гурджиев стал больше гулять и через несколько дней уже пытался отдавать приказы обо всём, начался настоящий ночной кошмар. Мы чувствовали, что он делает всё от взвинченных нервов, и что его ничто не может остановить. В то же самое время мы понимали, что это может быть вредно для него.

Он начал приходить по вечерам в Дом для занятий. Мы все очень переживали, что это произведёт на него слишком сильное впечатление, но не могли увести его домой. Как всегда, он спрашивал тех, кто вёл движения и показывал позиции: «Жанна, Лили, Нина, над чем работают ученики?» И просил моего мужа играть музыку. Сначала так вышло, что мы решили расходиться в десять часов, поэтому даже если г-ну Гурджиеву захочется остаться дольше, он увидит, что все уходят, и тоже уйдёт. Но позже мы уже не могли так делать. Он сам командовал всем, как раньше.

Очень скоро г-н Гурджиев снова начал настаивать на том, чтобы посетить место аварии. Это было почти мероприятие. Мы наняли машину с водителем, и мы с мужем сопровождали г-на Гурджиева на то роковое место. Это было на перекрёстке у деревушки Шайи, на главной дороге от Парижа в Фонтенбло.

Г-н Гурджиев вышел и исследовал всё вокруг. Он начал выдвигать гипотезы и делать выводы, наконец придя к тому, что казалось единственно возможной версией: он ехал на этом отрезке пути с очень высокой скоростью, поскольку дорога была в хорошем состоянии и ровная, как стрела, когда неожиданно появилась машина, которая выехала со встречной полосы, преградив ему дорогу. Чтобы избежать неминуемого столкновения, он свернул с дороги вправо возле указательного столба на перекрестке, чтобы выехать на траву между деревьями. Здесь перед ним оказалась ещё одна помеха. Машине нужно было преодолеть низкий каменный бордюр. Следовательно, он должен был держать руль очень жёстко. От удара и тряски рулевое колесо треснуло, его деревянное кольцо упало на пол, где его потом и нашли. Руль не разбился до этого момента, поскольку следы, оставленные машиной до преодоления бордюра, были совершенно прямыми.

От того места, где разбился руль, до дерева, где нашли разбитый автомобиль, было совсем недалеко. Все улики указывали, что в течение этих нескольких секунд перед тем как автомобиль врезался в дерево, г-н Гурджиев работал с тормозом, пытаясь маневрировать машиной, удерживая обрубок рулевой колонки через свою шляпу, перед тем как открыть дверь и выпрыгнуть из машины. Его машина была ситроен «dix chevaux», дверь которого закрывалась так плотно, что ему пришлось открыть её очень сильным толчком.

Мы точно не знаем, что случилось после этого. Увидев, что у него сильное кровотечение, он как-то смог достать подушку из машины и лечь на неё, после чего потерял сознание. Когда его нашли, он был покрыт грязью и кровью, и по пятнам на одежде сделали вывод, что он пытался достать из кармана носовой платок.

Другими словами, очевидно, что г-на Гурджиева не было в машине, когда она врезалась в дерево, и что разбитый руль сделал аварию ещё более серьёзной.

Когда г-н Гурджиев стал сильнее и смог с помощью своей жены или одного из нас ходить дольше, он вернулся к идее разжигания костров. Он сказал, чтобы несколько мужчин пошли с нами в парк возле огорода, где росли старые высокие тополя. Нам нужно было срезать их один за другим и сжигать их. Г-ну Гурджиеву, очевидно, очень нравился огонь. Он говорил нам, что получает из него силу. Но поскольку никто из учеников не был профессионалом в рубке деревьев, стволы валились во всех направлениях. Мы никак не могли понять, зачем г-ну Гурджиеву такие большие костры, которые были очень опасными для неопытных людей.

Период выздоровления на самом деле был для всех нас большим испытанием. Странное поведение г-на Гурджиева продолжалось долгое время. Я думаю, что мадам де Зальцман была права, сказав, что хотя авария была настоящей, его продолжающаяся чудаковатость была в основном притворной. Если он выглядел полностью в себе, мы возвращались на наш старый путь, всегда спрашивая его по поводу всего, что нам делать. Во время его болезни мы были сами по себе, и каждое решение зависело от нас. Даже когда мы советовались с докторами, мы были осторожными, чтобы не использовать их советы против нашего инстинктивного чувства, чтобы не нанести вреда.

Постепенно стало очевидно, что хотя его тело было серьёзно повреждено, внутри «Георгиваныча» оставался «Георгиваныч». Его деятельность частично проверяла, насколько мы были способны следовать его Работе без него. Мы чувствовали, что теперь, по крайней мере внутри, он мог делать всё и знал всё, и было нелепо пытаться говорить ему, что делать.