Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 42)
Сразу же появилась проблема: как его ровно разделить между тридцатью или сорока людьми? Конечно же, линейки не было. Необходимость дала мне в руки практичное решение. Я разделил его наполовину, потом каждую половину опять наполовину, и дальше ещё на меньшие части, пока у меня не оказалось нужное количество порций. К обеду всё было готово…
Я получил наивысшую награду за своё изобретение: англичане, приходя с тарелками за супом, спрашивали: «Можно мне это положить на хлеб?»
Успех окрылил меня, и моя кулинарная фантазия подсказала мне новые рецепты. На следующий день я обнаружил, что на вчерашнем холодном супе сформировался толстый слой твёрдого жира. Кроме этого, осталось значительное количество варёной капусты. На кухне нашлась большая сковорода с ручкой. Зная, что англичане не щепетильны по поводу свежести мясного жира, я смазал сковороду этим жиром, положил капусту и посыпал сверху панировочными сухарями. (Сыр пармезан в Приоре не разрешали.) Всё это я добавил к мясу и овощам.
Когда обед закончился, ко мне и мальчику при кухне пришла очередь за добавкой. Первым был доктор Янг, с которым я так «удачно» вскинул на плечо бревно. Он попросил ещё одну порцию овощей. «Они очень сочные», – сказал он.
Я был ужасно доволен. На следующий день была возможность сделать мясные котлеты из продуктов для супа. Единственно, кто был недоволен, так это
Предмет особой гордости появился, когда с предыдущего дня, кроме остатков овощей, от запеканки осталась ещё каша. Результат этого творения получил прозвище «трёхэтажная фабрика». Матери опознали в ней кашу и пожаловались мадам Островской… Но мне не пришлось стоять в тот вечер полчаса с раскинутыми руками в Доме для занятий. Наоборот, эта запеканка вошла в меню Приоре, что принесло мне некоторое моральное удовлетворение.
Сейчас я пишу эти строки, смеясь над тем, как я пытался изобразить из себя повара для тридцати или сорока человек. С пяти утра я всё время был на ногах, не имея возможности отдохнуть. Как только я заканчивал сервировать стол к обеду, на аллею из лимонных деревьев выносили фортепиано, и мне бесконечно нужно было играть «Падение жрицы», движение, только недавно показанное ученикам г-ном Гурджиевым.
Однажды я играл и играл, и неожиданно остановился. Моя голова упала на руки. Очевидно, мои центры утратили связь между собой, и я впал в глубокий сон. Также неожиданно я проснулся. Оказалось, что в то время, когда выполнялись движения, маленькая дочь майора Пиндера упала в пруд в конце аллеи. Мой сон прервал движения и дал возможность обнаружить, что случилось. Пруд был неглубок, и мать и дитя отделались только испугом.
Я был не единственным, у кого была причина устать. Ещё был Иванов, получивший задание смотреть за нашими коровами, и которому приходилось вставать в четыре утра. Как все остальные, он занимался вечером в Доме для занятий, пока г-н Гурджиев не заявлял: «Кто хочет, может идти спать, кто хочет, может остаться». Это провоцировало раздражение у всех, кто очень хотел спать, чего он и добивался. Конечно же, нам нужно было остаться – и как же нам хотелось спать! Но однажды ночью Иванов совершенно открыто встал и ушёл спать.
Для того, чтобы встать вовремя на работу, он использовал свою систему, которую назвали «система Иванова». Если требуется встать в четыре утра, нужно выпить четыре стакана воды перед тем, как ложиться в постель. Если вам требуется встать в три утра, нужно выпить пять стаканов воды. В назначенный час вас разбудит кое-что получше будильника.
Почему я это упоминаю в связи с кухней? Потому что каждое утро в десять часов мне нужно было точно помнить о том, что я должен дать Иванову кофе и солидные, заслуженные бутерброды, для придания сил. Весь остаток дня Иванов не спал до объявления г-на Гурджиева: «Кто хочет, может идти спать, кто хочет, может остаться».
Однажды, когда я готовил ужин, г-н Гурджиев вернулся из Парижа и ввалился в кухню. Он притворился, что втягивает носом воздух и сладким, неестественным голосом сказал: «Что-нибудь вкусненькое!» Он попросил кусок мяса и порезал его на ломти. Затем, сложив их вместе, он начал искусно скоблить ножом вертикальную поверхность, пока мясо не приобрело особую структуру. Он назвал это скоблёнка – это блюдо подавалось с большим количеством закусок.
На следующий день я решил сделать что-то подобное для всех; конечно же, я не скоблил мясо, а пропустил его через мясорубку. Обязательный сметанный соус было просто заменить соусом, сделанным из молока с добавлением муки. Г-н Гурджиев снова ввалился в кухню и спросил: «Что у нас на ужин?» Я по глупости назвал это скоблёнкой. Он был очень зол: в первую очередь, я не имел права готовить блюдо, подражая ему – это было изысканное блюдо для него самого, и ни в коем случае не для рабочего класса…
Конечно же, я не сделал скоблёнку. Я не скоблил мясо. Моё блюдо хорошо приняли и хорошо ели, и я не потратил времени зря. Но в тот момент я узнал, как важно быть аккуратным в том, что говоришь – даже в шутку – урок, который я пытаюсь помнить сейчас, когда пишу.
В мой последний день на кухне мадам Успенская, которая всё это время незаметно наблюдала и контролировала жизнь кухни, решила, что для своего последнего ужина я должен приготовить «Царский плов» – рис с мясом. Ей нужно было показать мне, как варить рис, мешать его с рубленым мясом, класть его в чугунную кастрюлю с ручками, а потом проткнуть палочкой дырки в рисе, чтобы дать выйти пару.
Именно здесь плита стала капризничать. Долгое время я вообще не мог зажечь огонь, а потом совершенно неожиданно он вспыхнул. Уже почти пришло время подавать плов. Для того, чтобы нагреть его быстрее, я поставил его в самое горячее место…
Рис, когда он сгорит, пахнет особенно плохо, и запах проникает во всё блюдо. Мадам Успенская была в ужасе, когда снова пришла посмотреть на него. Что делать? Обычно в таких ситуациях берётся древесный уголь, заворачивается в ткань и опускается в блюдо, чтобы вытянуть запах. Но в этот раз, казалось, ничего не поможет.
Мы перенесли содержимое в другую кастрюлю и решили подать его к ужину. А на второе мы предложили простоквашу…
После ужина Мария Андреевна проходила мимо кухни. Мадам Успенская спросила её, как ей понравился плов. «Всё было хорошо, – сказала она, – но простокваша была с запахом дыма». Мадам Успенская и я взорвались хохотом.
В тот вечер, после исполнения музыки в Доме для занятий, я пошёл спать. На следующее утро я мог спать столько, сколько хочу и проснуться только к завтраку – завтраку в кровати, потому что мадам Успенская принесла мою порцию к моей постели: самое вкусное рагу – финальный аккорд в моём бытии поваром.
XXI
Выступления
Все вечера летом были посвящены не только движениям, но и изучению различий между истинными внутренними феноменами, такими как телепатическое зрение, чтение мыслей и тому подобное, и тем, что г-н Гурджиев называл «трюками» или «полутрюками», с помощью которых эти феномены можно симулировать. Я расскажу об этом больше, когда буду говорить о демонстрациях в Америке. На данный момент я удовлетворюсь описанием одного упражнения, данного для подготовки к ним.
Летом и осенью 1923 года наша работа за день состояла в физическом труде на открытом воздухе, но было добавлено кое-что ещё. Нам дали длинные списки слов для запоминания. Г-н Гурджиев настаивал на том, что мы не должны выделять специальное время для этого, но заучивать их, работая в саду.
Благодаря этим попыткам, я сделал одно очень важное открытие. Обычно, когда наблюдаешь себя во время физического труда, основная часть работы состоит из подготовительных моментов, таких как копание и покос, и мысли свободно бродят в направлении, не имеющем ничего общего с работой. Летают ассоциации, приводя одна другую в полный беспорядок, без цели и без результата.
Сейчас, когда г-н Гурджиев добавил эти упражнения на память, уже не было места для блуждающих ассоциаций. Всё время нужно было встряхиваться и направлять внимание на самокопание, которое в других обстоятельствах было совершенно бессознательным. Но характерной особенностью всего этого была полная сосредоточенность. Ни единой частицы сознательности не блуждало. Всё было сконцентрировано внутри. Это лишь один пример из множества вариаций Работы, всегда направленной на свою конечную цель, развитие человека.
Во время первого этапа нашей работы над Домом для занятий была закончена только внешняя часть. Внутри было пусто и холодно. Как только были добавлены три большие печи, как раз перед наступлением зимы, мы смогли перенести некоторые из вечерних собраний из замка в Дом для занятий. Потом, когда было подключено электричество, мы продолжали днём наиболее важные работы, в то время, как вечером использовали его по назначению.
Г-н Гурджиев сказал нам, что он планирует большую демонстрацию движений в Париже в середине декабря. Поэтому за лето я сделал оркестровку и копии партий для большей части музыки, но, в зависимости от выбора г-ном Гурджиевым движений, нужно было сделать ещё больше. Так, однажды утром я пришёл в Дом для занятий, чтобы взяться за следующую работу. Когда г-н Гурджиев увидел меня стоящим там, он закричал: «Почему вы бездельничаете? Идите в галерею и заделывайте трещины на стенах!» Я занимался этим несколько дней, а потом решил, что лучше будет продолжить оркестровку оставшейся у меня музыки, а трещины может заделать кто-то другой.