Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 44)
Когда мы прибыли в порт, там стоял огромный французский лайнер «Париж» – 40000 тонн! Только английский лайнер «Маджестик» был больше. Большинство из нас, в основном русские, никогда не видели ничего подобного.
Когда мы поднимались по трапу, где нам нужно было предъявить свои паспорта, одна молодая женщина неожиданно сказала моей жене: «Ольга Аркадьевна, мой паспорт не со мной!»
«Как это? А где он? Вам не позволят войти на пароход!»
«Я спрятала его в своём чемодане!»
Но чемоданы были уже погружены на корабль! К счастью, с разрешения капитана, молодую женщину и мою жену проводили на борт судна, позволили спуститься в трюм и благополучно извлечь паспорт.
Мы все были счастливы ехать в Америку. Все, включая меня, мечтали о триумфальных выступлениях и больших выручках, столь важных для г-на Гурджиева для реализации его будущих планов. Но фактически, реальность была настолько трудна, что наше путешествие в Америку стало напоминать «переход через горы». Как всегда с г-ном Гурджиевым, задачей был не триумфальный тур, но усилия и работа над собой каждый день в новых обстоятельствах – простейшие и скромнейшие условия жизни и питания в окружении наиболее роскошных и соблазнительных возможностей.
В Ессентуках г-н Гурджиев начал давать нам специальные упражнения, в том числе для концентрации мыслей, а также некоторые довольно сложные упражнения с вниманием к дыханию. Я не думаю, что смогу описать их, и, кроме того, они не будут полезны, если о них только прочесть. Г-н Гурджиев часто нас предупреждал, что упражнения, связанные с дыханием, могут быть даже опасны, если они выполняются неправильно. По той же самой причине он просил не пересказывать другим его личные беседы с кем-либо, особенно разговоры о дыхании и сексуальной энергии.
Одна общая черта упражнений была в том, что они занимали всё наше внимание и таким образом прекращали блуждания бесконтрольных ассоциаций, тративших нашу жизненную энергию на очень глупые, иногда очень болезненные, иногда фантастичные, иногда эротичные мысли, чувства и ощущения, которые в той или иной степени есть у всех нас. Г-н Гурджиев часто говорил, что «сознательный труд» и «намеренное страдание», ослабляя этот несознательный полёт ассоциаций, могут продлить жизнь. Для тех, кто работает с вниманием и использует его для борьбы с ассоциациями, кто не забывает «помнить себя» – для таких людей внимание становится не только центром жизни, но и фактором, который её продлевает.
У г-на Гурджиева была каюта первого класса. У остальных были очень комфортные каюты второго класса и превосходная еда. Поскольку мы обещали устроить демонстрацию движений для команды, корабельный казначей позволил нам бесплатно пользоваться общественными комнатами первого класса, кроме времени приёма пищи. Но всё путешествие не было таким гладким, как его начало. Вскоре море начало волноваться, и к семи вечера первого дня большинство пассажиров, включая наших учеников, не появились на ужин. Мы с женой тоже чувствовали себя не очень хорошо, но поскольку мы хотели быть с г-ном Гурджиевым, мы боролись, чтобы не дать морской болезни нас одолеть. Позже во время этого и других путешествий мы переносили штормовую погоду очень хорошо. Это было одно из худших плаваний за океан, которые были у лайнера «Париж», в главной гостиной даже разбилось большое зеркало.
Последующие дни мы провели, ухаживая за нашими больными людьми, которые не могли радоваться достоинствам корабля и не могли глотнуть ничего, кроме апельсинового сока.
Однако за день до нашего прибытия погода изменилась, и вышло солнце. Г-н Гурджиев приказал всем репетировать движения, потому что вечером состоится демонстрация. После стольких дней лежания в кровати нужно было размять мышцы.
Когда я вышел на палубу, я увидел толпу людей, смотревших на что-то со страстным ожиданием чего-то диковинного: это наши ученики выполняли движения под руководством Ферапонтова. Целый день мы репетировали в одной из гостиных, а после ужина выступили перед всеми пассажирами, одетые в наши белые костюмы, шёлковые для женщин и парусиновые для мужчин. Программа началась с того, что один из учеников объяснил вкратце цель движений. Потом моя жена спела «Арию с колокольчиками» из «Лакме», которую г-н Гурджиев особо любил. В движениях мы представили почти всё то, что показывали в театре на Елисейских полях в Париже. В конце г-н Гурджиев, сидевший в первом ряду, крикнул «Стоп!» Публика была поражена, увидев, что ученики выполнили это, не смотря на покачивания корабля, которое было настолько сильным, что фортепиано медленно, но неуклонно, скользило с одного края сцены к другому, а я следовал за ним со своим табуретом.
На следующее утро мы прибыли в Нью-Йорк. Персонал корабля был очень внимателен к ученикам г-на Гурджиева, когда они болели, но ни у кого не было денег на чаевые. Однако, когда появился Орейдж с несколькими журналистами и фотографом, он быстро решил эту проблему.
Фотограф сделал снимки г-на Гурджиева, включая фото, где он приветствует Америку, держа в руке каракулевую шапку. Это фото прекрасно передаёт глубокое внутреннее выражение лица г-на Гурджиева. Я особенно люблю другое его фото, снятое в Ольгинке на Кавказе, где он сидит со своими собаками и кошкой. Очень чётко показана вся его доброта и нежность, особенно к животным. Мы очень часто видели его таким в те давно минувшие времена…
Когда все формальности с высадкой были закончены, Орейдж отвёл г-на Гурджиева и нас с женой в отель «Ансония». Друзья Орейджа проводили остальных учеников, вместе с мадам Островской, присматривающей за ними, в другой отель. Устроившись в наших комнатах, моя жена взяла телефонную книгу и быстро нашла номер своего брата. Сначала он не поверил, что его сестра говорит с ним из Нью-Йорка. Конечно же, это снова была неожиданная радость.
Орейдж привёл американского журналиста на встречу с г-ном Гурджиевым, и все мы обедали вместе с ними в очень дорогом ресторане отеля. У ростбифа был странный синеватый оттенок. Он однозначно был из замороженного мяса, и г-н Гурджиев отказался есть. Впоследствии мы всегда покупали куриц и мясо у еврейских мясников, потому что они не замораживали мясо.
Когда г-н Гурджиев оплачивал счёт, он достал очень красивый кожаный бумажник. Журналист с восхищением рассматривал его разноцветный восточный узор, и спросил, откуда он. Г-н Гурджиев спросил: «Вам он нравится?» «О, конечно!» – был ответ. Тогда г-н Гурджиев вынул свои деньги и документы и передал бумажник журналисту, объяснив, что на Востоке, если гость выражает своё восхищение чем-то в доме хозяина, хозяин всегда дарит эту вещь гостю. Журналист был ошеломлён.
На следующий день встал вопрос об определении места и даты нашего выступления, и сразу же начались трудности, потому что все театры были заняты. Ученикам нужно было репетировать, иногда по два раза в день, но где это делать? Не было ни свободных частных залов, ни танцевальных студий. Наконец мы нашли подходящий и недорогой зал, именуемый «Лесли Холл», с восточной стороны Бродвея, недалеко от отеля, где остановились ученики. Это было удлинённое двухэтажное здание. На каждом этаже был зал во всю длину, но на первом этаже была только маленькая сцена и комната для собраний, которая нам не подходила. На верхнем этаже было много места, но не было сцены, с которой были бы видны движения. Поэтому г-ну Гурджиеву нужно было быстро построить сцену с помощью учеников под руководством г-на де Зальцмана. Украшение сцены также поручили ему.
Возможно, у нас могли бы быть и лучшие условия, потому что московский Художественный театр именно сейчас был в Нью-Йорке на гастролях, артисты и руководитель хорошо меня знали, я писал для них музыку во время нашей жизни в Тифлисе. Г-н Гурджиев всё это знал, но по тем или иным причинам не хотел сменить «Лесли Холл» на что-то другое.
Была назначена дата нашей первой демонстрации в Нью-Йорке. Перенесли фортепиано с первого этажа. За два дня до выступления меня вызвал г-н Гурджиев и сказал: «Не могли бы вы аранжировать музыку для оркестра из пяти музыкантов?» Конечно же, это нужно было сделать. После выступления в театре на Елисейских полях, хотя даже там, в оркестре у нас было только тридцать пять музыкантов, это звучало очень жалко. По правде сказать, такой «оркестр» был не нужен вообще, вполне хватило бы фортепиано.
На репетиции во второй половине дня у нас было пять хороших русских музыкантов, с которыми г-н Гурджиев мог общаться. В середине репетиции он хотел особо заинтересовать их. Поэтому он приказал всем ученикам пойти в дальний конец зала, попросил музыкантов выбрать слово и прошептать ему. Потом он попросил их играть фокстрот, сам взял бубен у ударника и начал очень искусно набивать интересный ритм. Через минуту или две ученики быстро произнесли слово с другого конца зала. Музыканты были поражены.
Фактически, скрипка, виолончель, контрабас, кларнет и ударные вместе играли прекрасно. После того, как всё прошло, было очень приятно услышать от виолончелиста Букиника, прибывшего из Москвы и являющегося экспертом в восточной музыке, что вся музыка ему очень понравилась, особенно мелодия, которую мы назвали «Гусыня».