Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 20)
Помимо материальных и практических потребностей экспедиции, была и моральная подготовка, которая увенчалась очень серьёзной беседой с г-ном Гурджиевым. Для всех, кто будет участвовать, условия были драконовские.
Как обычно, прохаживаясь вокруг нашего обеденного стола, он сказал нам, что он не знает точно, куда мы идём, и обстоятельства были таковы, что никто не может гарантировать успех. Поэтому впервые он требует от нас жёсткого и беспрекословного повиновения в выполнении его приказов. Каждый должен был серьёзно подумать, перед тем как решить идти. Мы больше не были жёнами и мужьями, братьями и сестрами или детьми друг друга. Ошибка одного из нас может подвергнуть опасности всю группу. Если это случится, то г-н Гурджиев будет вынужден пожертвовать чьей-то жизнью, не важно чьей, для безопасности всей группы. И он достал большой револьвер и положил его на стол. Я была ужасно испугана, подумав, что даже если кто-то допустит ошибку случайно, г-н Гурджиев должен будет убить того, кто это сделал.
Всю ночь я проговорила со своим мужем, не давая ему спать: «Я не готова дать слово, что не случится чего-то, что может подвергнуть риску или несчастью всю группу». Мой муж пытался убедить меня в том, что первое путешествие с г-ном Гурджиевым, которое мы уже совершили, показало, что ничего особого не произойдёт, и что мне не нужно оставлять его и ехать к своим родителям. Наконец, когда был уже почти рассвет, я решилась идти и, как и все остальные, сказала г-ну Гурджиеву, что принимаю все его условия.
Всё, что происходило с начала войны – к примеру, моя долгая болезнь, измотало мою жену. Я беспокоился о ней. Она умоляла меня попросить г-на Гурджиева позволить нам уехать на неделю или две, побыть вдвоём, отдохнуть и набраться сил для экспедиции. Я пошёл поговорить с ним; я помню, что это произошло на улице. «Г-н Гурджиев, – сказал я, – Я знаю, что всё, что вы делаете, и всё, что требуете от нас, делается ради нас, для нашего развития. Но моя жена на данный момент так устала…», и я рассказал ему об её желании отдохнуть. Г-н Гурджиев не рассердился, но с большой добротой посмотрел на меня и сказал: «Вы только что сказали, что понимаете, что всё, что я от вас прошу, это ради вас. Тогда почему вы у меня это просите?» Было очевидно, что моей жене придётся сделать очередное сверхусилие, и время для отдыха ещё не пришло. И оказалось, что у неё достаточно сил.
Но г-н Гурджиев готовил к этому путешествию не только людей. Однажды я увидел его на улице, удерживавшего Рыжего на длинном аркане. Другим концом аркана он бил его по животу, из-за чего лошадь вставала на дыбы. Мы не могли понять, для чего г-н Гурджиев так делает.
Через несколько дней пришли солдаты, чтобы принудительно забрать наших лошадей для Красной армии. Ослов они не взяли, но Рыжего и Гнедого увели. Г-н Гурджиев спокойно сидел на садовой скамейке, глядя на происходящее, и ни во что не вмешивался, хотя от лошадей зависели наши жизни. Моя жена даже разозлилась, что лошадей забрали из-за его пассивности. Всё, что он сделал, это послал одного из старших учеников к офицерам, чтобы узнать причину этой реквизиции. Ученик даже не успел туда дойти, как солдаты привели лошадей обратно из-за того, что те были опасны. Рыжий очень хорошо выучил свой урок: как только его оседлал солдат и взял за поводья, тот сразу же встал на дыбы и упал на спину, придавив солдата. Гнедой укусил другого солдата за живот. «Заберите их, – сказали они. – Нам не нужны такие лошади». И нам дали бумаги, ограждавшие нас от дальнейших реквизиций. Конечно же, г-н Гурджиев заставил нас управлять лошадьми и справляться с ними – или, по крайней мере, заставлять их делать то, что от них требуется.
Незадолго до отъезда г-н Гурджиев решил прорепетировать наше путешествие с линейкой и двумя меньшими повозками. Лошади были впряжены в повозки, ослы в линейку. В первую повозку сели доктор Шернвалл и его жена, в другую Захаров и молодой юноша. В линейку со мной села ещё одна женщина. Г-н Гурджиев был кучером. Он хорошо знал, как превратить эту ситуацию в весёлое и забавное происшествие.
Наше средство передвижения выглядело как пародия на какой-то английский двухместный экипаж, запряжённый собаками. Весь эпизод создал у меня впечатление чего-то из «Записок Пиквикского клуба» Диккенса. С правой стороны по ходу движения появился Петров, ведущий на привязи трёх наших собак. Когда мы проехали мимо, то пустились рысью и на скорости повернули вправо, на окраину Ессентуков – Петров бежал за нами.
Я никогда не забуду канун нашего отъезда. Возможно, здесь я должен объяснить, что наше пребывание с г-ном Гурджиевым никогда не было связано в наших мыслях и чувствах с идеей, что всё прошлое потеряно, или что с помощью г-на Гурджиева мы сможем бежать от большевиков. То, что большевики на самом деле захватят власть в России, никогда и никому не приходило в голову. У нас с женой были очень влиятельные друзья, такие как наш последний премьер-министр граф Коковцев, и некоторые другие, которые хотели, чтобы мы уехали в комфорте вместе с ними.
Когда началась суета последних приготовлений, вещи, которые мы должны были оставить, были запакованы в большие тюки. Некоторое наше имущество, конечно же, было украдено ещё во время путешествия из Санкт-Петербурга, но остатки, включая мои личные музыкальные записи, были в тюках, наполненных бельём, серебром и одеждой. Г-н Гурджиев решил перенести их вместе со своими многочисленными коврами в подвал дома его брата, и спрятать их под охапками дров. Они были перенесены туда под покровом ночи, и г-н Гурджиев сам взвалил один из тяжёлых тюков на спину и спустил его вниз, как будто в нём ничего не было.
IX
Вторая экспедиция
Выступление было назначено на шестое августа 1918 года. Кроме г-на Гурджиева, было пять женщин, семеро мужчин и двое детей, пятнадцати и двенадцати лет. Рано утром последнего дня все наши рюкзаки и продовольствие были готовы. У нас были мешки муки, картошки, соли, чая и кофе, а также палатки и подстилки, чтобы спать на открытом воздухе. Все были одеты для экспедиции: дамы в простых юбках и блузах, мужчины в русских полотняных рубахах, похожих на туники. Сам г-н Гурджиев надел полотняную тунику с поясом пожарника. На пояса мы повесили сумки с двумя бутылками «лекарства», топоры и пилы или какой-то другой инструмент, термос или маленькую сковороду. Все эти атрибуты и дополнительный вес рюкзаков напомнили мне рыцарские средневековые доспехи.
Мы отвезли наш багаж, повозки и лошадей на вокзал, где нам были выделены два багажных вагона. В один из них были погружены лошади и маленькие повозки и с ними несколько учеников, чтобы присматривать за животными. Остальные ехали в другом вагоне вместе с линейкой, также служившей кроватью г-на Гурджиева.
Оставался ещё час до отъезда, и г-н Гурджиев позволил нам погулять по парку. Это был час музыки, и в парке было много людей. У меня состоялась очень болезненная встреча с болгарским генералом Радко-Дмитриевым. Зимой я познакомился с этим героем турецко-болгарской войны. Сейчас, видя моё снаряжение для путешествия, он заинтересовался и спросил, куда я отправляюсь. Я сказал ему, что еду в научную экспедицию. «Если бы я был моложе, я бы попросил вас взять меня с собой», – сказал он. Через три недели, когда в Ессентуках началось господство террора, Радко-Дмитриев, генерал Русский и многие офицеры гвардии были арестованы. Их увели на ближайшую гору Машук, где они сами должны были вырыть ров; там их расстреляли, сбросили в ров и закопали полумёртвых. Поскольку я был офицером гвардии, оставшись в Ессентуках, я бы точно разделил их судьбу.
Наконец мы покинули Ессентуки в двух багажных вагонах. Мы ехали на медленном товарном поезде, останавливающимся на каждой станции. В то время никто не путешествовал, кроме солдат, поэтому, чтобы не привлекать много внимания, нам запретили покидать вагоны и даже выглядывать из них. Мы тихо сидели в тёмных углах.
Только на следующий день мы достигли Армавира, где нам нужно было перебраться на другой путь. Моя тётка – сестра моей матери – жила в Армавире, и я хотел повидать её, зная, что это будет последний раз. Нам сказали, что наши вагоны не тронутся до следующего утра, и г-н Гурджиев разрешил нам с женой уйти. Город был в руках большевиков. Транспорта не было, и мы шли пешком. Поскольку улицы патрулировались красными, мы попытались не привлекать внимания; загрязнили ногти на пальцах, вывернули наши пальто наизнанку, жена надела на голову платок, а я – кепку рабочего. Мы сморкались при помощи пальцев, а наши карманы были полны семечек подсолнуха. Мы постоянно грызли и сплёвывали их на манер рабочих, как нас научил г-н Гурджиев. Таким образом, мы безопасно добрались до моей тётки, повидались с ней и быстро вернулись на станцию.
К нашему ужасу, вагонов там уже не было. Осмотрев каждый путь на большом вокзале, мы так и не смогли их найти. Потом мы узнали, что наши вагоны были прицеплены к другому поезду, который уже ушёл. Мы боялись задавать слишком много вопросов и чувствовали себя как мыши в мышеловке. В этот момент, к нашей невыразимой радости, мы увидели Шандаровского, который нас разыскивал. Наши два вагона оставили за городом на другом пути, и они отправятся только на следующее утро. Ему, как комиссару, дали разрешение получить два мешка сахара из ближайшего магазина, хотя в то время купить сахар было почти невозможно. Наше облегчение было таким большим, что казалось пустяком пойти вместе с ним в магазин и нести мешки более чем три версты до поезда.