Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 16)

Потом я вспомнила слова г-на Гурджиева во время одной из бесед: «Когда мы умрём, мы не сможем взять с собой нашу собственность… но что-то другое, если мы это разовьём».

Я положила свои драгоценности, о которых больше не переживала, в коробку. Утром я пошла к дому г-на Гурджиева, постучалась и вошла.

Он сидел за столом, положив голову на руки. «Что это?» – спросил он. Я сказала ему, что он просил нас отдать драгоценности, и я принесла свои. Он тяжело двинулся и сказал: «Положите их здесь», указав на маленький столик в углу. Я положила коробку на столик и ушла.

Я почти дошла до садовых ворот, когда услышала, что он зовёт меня. Я вернулась. Он сказал: «А теперь заберите их обратно»…

Через много лет одна дама сказала мне, что я зло пошутила над ней. «Почему?» – спросила я. «Вы рассказали историю про ваши драгоценности. Когда г-н Гурджиев просил меня отдать что-то ценное, я отдавала, но он никогда ничего мне не возвращал».

Нам нужно было пройти через опыт отречения, который требовался во всех монастырях, во всех религиях. Но отдать нам нужно было только нашу ошибочную привязанность к вещам.

Намного позже я понял, что у этих требований г-на Гурджиева была двойная цель. У него уже был в голове план второй экспедиции, и свобода от привязанностей могла бы быть чрезвычайно важной для каждого, кто будет принимать в ней участие. Эта экспедиция, которая, в конце концов, привела нас в область, свободную от большевиков, была тщательно спланирована заранее.

Первая экспедиция была подготовкой ко второй. Кстати, здесь я хотел бы рассказать, что г-н Гурджиев сказал однажды Успенскому: «Иногда революции и все следующие за ней трудности могут помочь настоящей Работе».

Каждая маленькая деталь была обдумана г-ном Гурджиевым и с большой точностью проработана. Например, бумаги, которые мы писали, заявляя, что мы отдаём всю нашу собственность, позже были использованы для убеждения новых лидеров большевиков, что мы не против идеи общей собственности на имущество. Благодаря этому, нашу группу узаконили как научное и не политическое общество. Таким образом, мы могли мирно существовать, не пробуждая подозрений. Г-н Гурджиев даже пошёл ещё дальше и попросил Шандаровского, который был юристом, пойти в местную администрацию большевиков и устроиться на работу, поскольку им нужны юристы.

Мы все были шокированы идеей, что одного из нас, белых русских, попросили помогать большевикам. Однако Шандаровский пошёл, и на одном из заседаний Совета произнёс столь чудесную речь о теориях Прудона и Ферье, что был немедленно избран руководителем отдела.

Тем временем г-н Гурджиев дал нам несколько новых упражнений, в одном из которых нам показали специальные движения для рук и ног, обозначающие буквы алфавита. Мы занимались ими неделю, потом неожиданно г-н Гурджиев объявил, что в пределах Института мы можем разговаривать только посредством этих движений. Нам нельзя было произносить ни слова, чтобы ни происходило, даже в наших собственных комнатах. Мы могли говорить за пределами Института, но мы не могли выйти без разрешения. Жизнь начала усложняться. Как сложно было для нас помнить о том, что нельзя говорить, особенно наедине! В эти дни мы с женой должны были ехать в Кисловодск, а для этого нам нужно соответствующе одеться. Чтобы спросить друг друга, ничего ли мы не забыли, нам нужно было воспроизвести длинные серии жестов. Но мы не разговаривали в нашей комнате, даже шёпотом, чтобы никто не услышал. Если бы мы так делали, мы бы почувствовали, что обманываем сами себя.

Было чудесно так относиться к нашей работе с г-ном Гурджиевым. Понимая, что всё делается ради нас, мы выполняли задания. Это не было слепое повиновение, потому что мы видели цель. И как чётко мы стали видеть нашу механичность! Мы начали себя познавать. Снова и снова мы ловили себя на том, что собираемся заговорить, но вовремя вспоминали и останавливались. Это было сложно…

Каждый вечер после ужина мы собирались в комнате г-на Гурджиева. Иногда он объяснял упражнение, которое мы пытались сделать; иногда он давал нам новое, которое нам тут же надо было попытаться выполнить. Он говорил очень мало, и нам никогда не позволялось задавать вопросы. Иногда г-н Гурджиев отсылал практически всех и давал специальные упражнения конкретным ученикам – «внутренние» упражнения; но я не могу рассказывать об этом.

Утром г-н Гурджиев часто сидел за столом на веранде внизу, голова его всегда была подперта рукой и, если это была зима, на нём было пальто и каракулевая шапка. Он сидел так, в тишине, возле двери, где время от времени вешал объявления на стену, сообщая нам, что нам делать или не делать, что планировалось на день и прочее. Эти объявления очень часто были шоком для некоторых из нас, хотя, наверное, не для всех, как я сейчас понимаю. Г-н Гурджиев сидел там, где он мог видеть, как его ученики реагируют на эти объявления.

Однажды утром я спустился и увидел г-на Гурджиева, сидящего за столом возле лестницы. Напротив него на стене висело новое объявление. Там было написано: «ФА де Гартман теперь – полноправный член Международного идейно-трудового содружества». Когда я повернулся к г-ну Гурджиеву, его глаза будто бы лучились ободрением. Для меня это было очень сильным переживанием счастья. Я не смог сдержать себя: слёзы хлынули из моих глаз.

По вечерам г-н Гурджиев всегда спрашивал нас, что мы выполнили из наших заданий в течение дня, и давал нам другие задания на следующий день… Однажды нам дали задание, которое никто не мог понять. Но нам нельзя было попросить г-на Гурджиева повторить или объяснить что-нибудь. В ту ночь Петров, Захаров и Успенский пришли в нашу комнату, и мы спрашивали друг у друга: «Как вы поняли, что г-н Гурджиев имел в виду?» Один говорил одно, другой другое, третий третье, и только позже, после всего этого, мы пришли к правильному пониманию. Мы все были очень горды, что если г-н Гурджиев нас спросит, мы сможем ему правильно ответить.

Пришёл следующий вечер. Мы ждали, и г-н Гурджиев дал нам задания на следующий день, но он вообще не спросил про то задание, над которым мы бились в предыдущую ночь…

Прошли две недели, и однажды вечером, как всегда, мы сидели, и г-н Гурджиев, как если бы не было ничего необычного, сказал: «Ах да, я забыл спросить вас о задании, которое я вам дал две недели назад. Петров, вы можете вспомнить, что это было?» И бедный Петров, очень поникший, тихим голосом сказал: «Нет… я забыл».

Г-н Гурджиев изменился в лице, и его голос в один момент стал очень сожалеющим: «Вот так. Я приготовил для вас что-то, о чём вам нужно будет подумать, но теперь я не могу вам сказать это. Потому что если есть уже забытое, то вы не склеите их вместе». Он сплёл пальцы, проиллюстрировав нам это, встал и вышел. Мы все были разочарованы, но ни один из нас, хотя многие помнили, о чём вопрос, и не подумал сказать: «Г-н Гурджиев, я помню!», потому что мы не хотели поставить Петрова в такую ситуацию, где казалось бы, что только он один забыл.

Позже вечером г-н Гурджиев пошёл, как всегда, в кафе; в этот раз он взял с собой только Петрова… Это была своеобразная «награда» и способ г-на Гурджиева обращения с людьми, даже если они что-то забывают, когда он видел, насколько искренне это их печалило.

Однажды вечером после гимнастики г-н Гурджиев начал говорить об исповеди, настоящей исповеди, и как она проводится в эзотерических школах. Настоящая исповедь не имеет отношения к исповеди в церкви. Её суть состоит в том, чтобы человек увидел свои собственные пороки не как грехи, а как помехи в его развитии.

В эзотерических школах были знающие люди, изучавшие природу человека в целом. Их ученики были людьми, желающими развить себя. Они говорили искренне и открыто про свой внутренний поиск, как достичь своей цели, как подступиться к ней, и о своих характерных чертах, с которыми столкнулись на пути к этому. Чтобы пойти на такую настоящую исповедь, нужно решиться увидеть собственные реальные пороки и рассказать о них. Г-н Гурджиев сказал нам, что это очень важно – особенно для того, чтобы увидеть свою основную черту, вокруг которой (как вокруг оси) крутятся все глупые, комичные и второстепенные слабости.

С первых дней г-н Гурджиев говорил с нами об этой основной слабости. Увидеть её и осознать очень болезненно, иногда невыносимо. В эзотерических школах, как я упоминал, с большой осторожностью открывается для человека его основная слабость, потому что правда о себе иногда может привести к сильному отчаянию и суициду. Духовная связь с учителем предотвращает такую трагедию. В Священном Писании говорится о моменте осознания своего основного порока. Когда вас ударяют по правой щеке, вы должны подставить левую. Боль от открытия своего основного порока подобна шоку от удара в лицо. Человек должен найти в себе силы не бежать от этой боли, но смело подставить другую щёку – это значит, услышать и принять остальную правду о себе.

Однажды г-н Гурджиев позвал нас в свою комнату, одного за другим. Мы сели на ковёр перед ним, и он начал говорить о том, как достичь такой глубины в себе, с которой становится возможным искренне встать лицом к лицу с самим собой. Он был необычайно добр и ласков с нами. Это выглядело, как если бы повседневная маска спала с его лица, и перед нами был самый родной человек на свете. В такие моменты сила и власть внутренней духовной связи с ним ощущалась очень интенсивно.