Фома Гартман – Наша жизнь с господином Гурджиевым (страница 14)
V
Создание Института
Вскоре мы начали заниматься «священной гимнастикой». Начали с простых упражнений на концентрацию и память, становившимися постепенно всё более сложными и поглощавшими всё внимание. Например, одновременное вытягивание рук и ног; или встать на четвереньки; или, стоя на одном колене, подпрыгнуть точно вверх, оттолкнувшись от земли носком стопы; или вторая часть так называемой «Мазурки». Эти упражнения были обязательны для всех, но некоторые из них были слишком утомительны и выполнялись только мужчинами. Г-н Гурджиев всегда подталкивал нас к такому пределу в этих упражнениях, после которого мы мешком валились на ковры, и нам не нужно было напоминать о расслаблении.
Было одно упражнение, в котором все мужчины должны были свалиться в кучу и извиваться, как змеи, в спутанном клубке из рук и ног. Неожиданно г-н Гурджиев кричал «стоп!» и отводил кого-то в сторону, чтобы показать ему группу. Я думаю, что ни у одного скульптора никогда не было возможности полюбоваться такой красивой сложной и неожиданной позой, которая появлялась от внезапного «стоп».
В то время я делал священную гимнастику, а сам г-н Гурджиев играл на гитаре, позаимствованной у хозяина, потому что фортепиано достать было невозможно. Он играл очень хорошо.
Хотя по своей натуре я музыкант, я провёл годы в военной школе и ненавидел физические упражнения, которые я считал сухими, нудными, депрессивными и механичными. Священная гимнастика с г-ном Гурджиевым никогда не была тупой, а была всегда новой. Я чувствовал в ней жизненно важную цель. И всегда ощущал вдохновение в атмосфере работы с ним.
Иногда он давал конкретные упражнения отдельным людям. Н. Ф. Григорьев был молодым человеком девятнадцати или двадцати лет, у него были слабые лёгкие. Чтобы ему помочь, ему дали упражнение по движению плечами, сочетающие особым образом напряжение и расслабление во время вдоха и выдоха.
У Лины Федоровны была маленькая дочь, одиннадцати или двенадцати лет, которая по своей природе была очень одарённой в движениях. Однажды г-н Гурджиев посадил её напротив себя на ковёр и сказал ей внимательно смотреть на его лицо и повторять точно всё, что он делал. Он начал с полного расслабления мышц лица, пока оно не приобрело совершенно нейтральное выражение. Потом его лицо начало понемногу расплываться в нежную улыбку, которая всё росла и росла, пока не достигла максимума. Затем она остановилась на мгновение, а потом начала исчезать, также постепенно, пока его лицо не стало снова совершенно нейтральным, как вначале.
Г-н Гурджиев часто говорил о расслаблении и заставлял нас время от времени проверять друг друга, чтобы мы сами увидели, как напряжены наши руки, ноги и всё тело. Иногда он заставлял нас всех ложиться на пол и просил проверить друг друга, чтобы узнать, были ли мы абсолютно расслаблены, настолько, насколько это возможно.
Однажды он нам сказал: «Ложитесь на ковёр животом и носом!» А потом он сказал: «Смотрите! Мы уже этому учились. Кто научился, всё хорошо. Кто ничего не будет делать, это ваше дело. Сейчас я буду ходить по вашим спинам. Если вы не знаете, как хорошо расслабиться, ваши кости сломаются!»
Он снял туфли, и я почувствовала на своей спине четыре перекрёстных шага. Возможно, одна из его ног стояла на полу, а другой он имитировал, что ходит. Я не знаю. Я даже не знаю, были ли мы более расслаблены или более напряжены. Но однозначно, что ни у кого не было переломов.
Пришло время, когда г-н Гурджиев решил расширить музыкальную программу. Среди тех, кто только что прибыл, был П. В. Шандаровский, человек, который пришёл «со стороны» по своей собственной инициативе, и который впоследствии сыграл важную роль в нашей жизни. Он вёл себя очень хорошо, был очень скромен и не просил принять его в Институт. Он сказал, что пришёл в надежде найти в г-не Гурджиеве своего учителя. Это был хорошо образованный человек, ещё молодой, который прекрасно играл на скрипке и читал мне свой перевод Хередии. Он долгое время интересовался оккультизмом и магией и рассказал мне о своём эксперименте с молитвой Господней.
Г-н Гурджиев разрешил ему приходить по вечерам на гимнастику и, позже, на лекции. Шандаровский был очень пунктуальным, продолжал быть очень скромным, и, наконец, г-н Гурджиев принял его в Институт. Теперь во время гимнастики он должен был играть на своей скрипке, настоящей Гварнери.
Однажды у Мандзавино одолжили вторую скрипку, и г-н Гурджиев сказал мне: «До вечера – научитесь играть басовые партии». Хотя я был музыкантом и композитором, я никогда ранее не держал в руках скрипку, но если г-н Гурджиев чего-то хотел, это должно было быть сделано. Итак, когда вечером нас всех созвали вместе, я играл на скрипке аккорды. Тогда г-н Гурджиев начал что-то играть на гитаре, а Шандаровский и я должны были повторять эту музыку. Шандаровский играл мелодию, а я аккомпанемент. Прошло немного времени, и мы научились воспроизводить всё, что он хотел.
Через несколько дней мы начали учить петь всех, кто мог сносно воспроизвести более или менее правильный музыкальный звук. Они пели то, что мы играли на скрипке.
Другим вечером, когда прибыли ученики, г-н Гурджиев взял гитару и заставил нас всех петь. Мы вскоре запомнили мелодию, и чем больше мы пели, тем сильнее и непреодолимее становилась проникновенность мелодии, и тем сильнее становилось молитвенное состояние. И не только в нас; Мандзавино и его жена, которые жили в доме неподалёку, не могли сделать ничего лучше, как прийти и спросить: «Что это за неизвестную религиозную песню вы исполняете?»
Я помню, что Петров был просто поразительно лишён музыкального слуха. Он был не способен точно воспроизвести ни единой ноты. Он был одним из любимых учеников г-на Гурджиева, с которым тот много работал по самоконцентрации и самонаблюдению.
В моём присутствии г-н Гурджиев с гитарой в руках всё-таки добился от Петрова точного пения конкретной ноты. Во время многократных повторений г-н Гурджиев рекомендовал ему внимательно наблюдать все ощущения в своей гортани. Немного позже, на основе этих ощущений, Петров смог воспроизвести ту же ноту. И он повторял её не только в тот вечер, но и днями позже, всякий раз, когда я просил. Более того, в такой форме он научился тому, что называется «абсолютным слухом». И я могу это утверждать, потому что от рождения у меня абсолютный слух, и «до» в моей голове не может быть смешано с какой-то другой нотой. Это была демонстрация нового метода сольфеджио, основанного не на механичных факторах, но на сознательной самоконцентрации и самонаблюдении.
Г-н Гурджиев знал, как вывести человека из его обычного состояния и поднять на высший уровень. В такое время все мирские желания, такие как здоровье, роскошь, еда, вино, женщины, становились тусклыми и такими невообразимо мелкими, будто бы совсем не существовали. Не было чувства потери, потому что светил новый свет, и можно было почти прикоснуться к той цели, к которой вёл г-н Гурджиев.
Но потом г-н Гурджиев в одно мгновение менялся, активизируя человеческую часть, у которой все эти стремления были… и ты снова начинал с удовольствием чувствовать их все и – о ужас! – даже переполняться ими.
Как так получалось, что в такие моменты нам никогда не приходило в голову: почему г-н Гурджиев ведёт себя таким образом? По пути в Уч Дере прошлой осенью он сказал мне: «Со сволочами я сволочь. С хорошими людьми я хороший человек». Другими словами, среди множества наших маленьких «я» много сволочей разного рода, пытающихся обмануть наше истинное «Я». Нам нужно принять наши реакции, как отражение себя в зеркале, но быть умнее, чем они.
И сейчас, в Ессентуках, он говорил нам: «Я могу поднять вас до небес в один момент, но насколько быстро я вас поднял, настолько быстро вы упадёте вниз, потому что вы неспособны там удержаться». И добавил: «Если воду не довести до 100 градусов, она не закипит». Таким образом, в нашем осознанном развитии нам нужно было достичь точки кипения, или в нас ничто не кристаллизуется; если будет не хватать хотя бы одного градуса, мы снова упадём вниз.
Мы также начали видеть более чётко роли личности и сущности. Г-н Гурджиев часто говорил: «Что хорошо для личности, то плохо для сущности». С другой стороны, он никогда не разрушал нечто настоящее в человеке, только ставил всё на свои места. Под маской ложной личности г-н Гурджиев становился нашим искусителем.
Как искуситель он провоцировал в нас сильные внутренние переживания, выражающиеся в жизни через то, что называется «негативные эмоции». У нас была возможность трансформировать их, наблюдая за ними и размышляя о них. В некоторых людях он пробуждал обиду, злость, ярость и прочее, пока человеку не оставалось ничего другого, как признать их в себе. Других он осыпал похвалами – «вы единственный всё точно понимаете», «только вам я могу доверять» – пока вся их гордость, амбиции и самоуважение не исчезнут в той точке, где человеку не остаётся ничего другого, как увидеть собственную ничтожность. Наблюдая себя, человек пробуждает свой истинный ментальный центр и приобретает реальную ответственность.
Подлинное значение искушения происходит из школ, где оно создаётся для Работы. С помощью такой Работы в школе под руководством учителя может быть развита сущность человека. Когда личность заставляют страдать, она производит «фермент»; не нужно избегать этого страдания, потому что «фермент», эта «искра», этот «огонь» питает сущность: «Что плохо для личности, то хорошо для сущности».