Флоренс Толозан – Китаянка на картине (страница 8)
– Ты как думаешь, это в какие времена нарисовали? – спрашивает он своим глубоким голосом, в котором слышится легкий бретонский акцент.
– Кажется, сравнительно давно, если приглядеться, видишь, тут маленькие трещинки. Спрошу у Лизы. Она наверняка сможет датировать точно, – отвечаю я, чуть касаясь ямочки в углу его рта. – А лупа что-нибудь новое тебе сообщила?
– Почти ничего. Часы те же самые. Это невероятно – отец убедил меня, что они существуют в единственном экземпляре.
На последних словах его голос повышается и замирает. Он смотрит на меня невидящим взором, растерянный, сжав зубы. Покусывает губы, скрывая недовольную и хмурую гримасу. Я читаю на его лице бесконечное разочарование. И рану. Его обманули, нарассказывали всякого вздора.
Ставлю стакан, который до этого рассеянно вертела в руках. Крепко обнимаю Гийома, его внезапная ранимость волнует меня, и я убаюкиваю его. На его волосах, которые я взъерошиваю, шелковистых как у ребенка, играют косые лучи средиземноморского солнца – они озаряют его нежные прожилки.
Он вздыхает, стараясь прийти в себя.
Внезапно выпрямляется, высвобождается и встает. И всем телом рванувшись вперед, вскакивает с яростью:
– Мелисанда, больше всего на свете папа ненавидел ложь! Я не могу поверить, что он солгал мне. Он не мог просто так взять и сказать не подумав. Уверяю тебя! Да к тому же мне… А с каким гордым видом он застегнул свои часы у меня на запястье.
Он теперь быстро ходит туда-сюда, не в силах спокойно усесться, его собственная агрессивность очень печалит его самого, и вот он мерит шагами гостиную, точно запертый в клетку медведь, подбрасывая лупу в руке.
Наконец он поворачивается к окну, застывая в раздумье, – что-то просчитывает про себя.
Тут возможны две гипотезы: либо его отца околпачили, либо часы Гийома и часы с картины действительно одни и те же. Он в таком замешательстве, что я решаю все-таки выбрать первый вариант. Второй слишком маловероятен…
Стараясь утешить его, я рассуждаю:
– Тогда нам просто наврал продавец.
– Несомненно.
Он вздыхает.
– Папа наверняка сейчас переворачивается в гробу.
– Завтра же утром позвоню Лизе.
Гийом вяло качает головой. Глаза подернуты дымкой, взгляд прикован к шестиугольной плитке пола. Погруженный в глубины своей души, он сражается с мыслями, знать о которых не позволено никому. Только что в потаенных глубинах открылась брешь.
Подойдя к нему и пытаясь его успокоить, чуть-чуть погладив его с выражением немого понимания, я и сама вдруг вижу в нем грустного маленького мальчика, затронувшего мою душу до самых ее глубин.
И я делаю в душе зарубку: вот и будет случай узнать, что нового у Заз.
С Лизой Куле мы знакомы со студенческой скамьи.
Обе мы тусовались в компании прожигателей жизни. А спустя месяцы и после взаимных признаний стали подругами.
Заз… Потрясающая личность. В мир взрослых мы входили рука об руку, этап за этапом, сами этого даже не заметив. У нас с ней постепенно сложились уникальные отношения, да так удачно, что в конце концов мы прекрасно узнали друг друга и просто пошли дальше вместе. Для меня она незаменима. Наши общие черты и наши различия так гармонично уравновешиваются, что мы чудесно дополняем друг друга.
Ее образ сейчас у меня пред глазами. Образ прекрасной женщины, какой она и стала теперь, высокой и стройной, умеющей держать себя, очень элегантной – с таким природным изяществом, что ей идет все, что она ни наденет. Жаль, что она не слишком высоко себя ценит. В матово-бледном лице, чуть-чуть подкрашенном, окруженном пышной гривой темных кудрей, каскадом падающих ей на плечи, до сих пор проскальзывает что-то детское. Ей очень идут веснушки, придающие ей своенравный вид. В ней есть уж-не-знаю-что-именно, но нежное и сильное, от нее исходит позитивная и теплая аура.
Она – та, на кого я могу рассчитывать и в трудный, и в добрый час, та, что утешает меня, развлекает, советует, поддерживает, ободряет, когда меня терзает искушение отступить… В общем и целом – она верит в меня. И это взаимно.
Это шанс.
Между мной и Лизой столько общего, столько воспоминаний и общего веселья до упаду! Помню, как в университетской столовой мы меняли ее десерт на мою закуску и наоборот. Взбитые сливки – она сперва поддевала их ложечкой, а потом резким движением опрокидывала в мою тарелку из своей, а меня даже не спрашивала. Диски и книги, понравившиеся нам обеим, – мы передавали их друг другу…
Вереница счастливых мгновений – но, с другой стороны, и у нее немало проблем: сомнения, выбор, решения, неудачи и потребность в утешении и поддержке, заставлявшая нас уединяться в моей или ее комнате университетского городка по соседству с кампусом.
Мы ужинали на скорую руку, сидя прямо на полу, подложив под спины подушки. Обжирались хлебом с выдержанным сыром. И заканчивали эти пиры, грызя шоколад и запивая чашкой чая или кофе.
Уже тогда у нее, у Заз, был талант – высказывать все напрямик, ковыряться в ране острием ножа, чтобы вычистить нарыв, и словам сочувствия и недомолвкам она предпочитала искренность. Мы спорили, ели, плакали и хохотали до тех пор, пока в сердцах наших не оставалось никакой скрытой боли. В целом этого хватало для нашего исцеления. Если случалось потом вспоминать о ране – мы обнаруживали на ее месте простую царапину.
Хотя… не всегда.
Лиза и я… Наше согласие было для нас драгоценным подспорьем в плавании по жизни. Заз всегда была готова выслушать и понять меня. Мы обе были уверены, что желаем друг другу только счастья. Ее отношение ко мне, ее бескорыстная благосклонность подбадривают меня, заставляют изменить видение проблем, мыслить, реагировать.
Лиза научилась распознавать в моих глазах печаль, боль, даже обиду, смущение или стыд, вместо того чтобы верить в дежурную улыбку, которая на моем лице всегда. От себя ведь не спрячешься. Великолепное сообщничество.
Мы соблюдаем точную дистанцию, которая позволяет нам проникать в наши сентиментальные миры, дружеские, родственные и профессиональные. Абсолютно не стремимся к исключительности и не проявляем никакой завистливости, не задаем назойливых вопросов, выходящих за рамки приличий, никаких отравляющих негативных наклонностей. Вот почему наши отношения не портятся.
Короче говоря, никогда нельзя в точности объяснить, почему так происходит. Это как и в любви. Начинаешь искать причины, тонкости, черты характера, примеры взаимопомощи… А все это, в общем и целом, не более чем подтверждения феномена, выходящего за границы нашего понимания.
Тут дело в сродстве душ. И благодаря необыкновенному совпадению испытываемые склонности души, дружеские или же любовные, в ответе и за то и за другое!
У Заз очень развита художественная восприимчивость. Она работает в музейном хранилище. Выполняет там разные задания в чрезвычайно дружной команде – так она говорит мне. Изумительная у нее профессия. Она вносит свой вклад и в развитие культуры, и в документирование и оценку коллекций.
– Я устраиваю общественные и частные выставки. Ты понимаешь? Это потрясающе! – вопит она, а ее глаза радостно блестят в возбуждении.
И Заз рассказывает мне все в подробностях:
– Это я заведую расположением картин, рисунков и скульптур. Я определяю, в каких тенденциях существуют те или иные произведения, чтобы делать их понятнее. Цель – облегчить доступ публики к различным периодам жизни художника, к историческому контексту, темам, которые он предпочитал… Это очень обогащает.
– Да ведь тебе приходится параллельно проводить кучу исследований, правда? Разом ты учишься множеству всяких приемов и ухищрений!
– Как в сказке! Я пишу тексты, где отмечаю вехи творческого пути, и вместе с группой составляю каталог, в котором есть и эссе искусствоведов-специалистов по тому или иному мастеру, и доскональные разборы произведений. Ну, это скорее для временных выставок.
– Захватывающе! Так ты нашла себя, да?
Она так увлечена, что даже не дает себе труда ответить.
– Я участвую в создании учебных фильмов, которые рассылаются по округе. Чуешь?
– О, Заз, я уже в прострации.
– И еще я занимаюсь выставлением в витрине предметов, принадлежавших когда-то художнику.
Интимная сторона творческого процесса – это меня очень волнует.
– Вот это да! Подержать в руках эскизы, палитру или кисть Курбе – должно быть, чертовски впечатляюще!
– Ты не поверишь – через несколько лет мы собираемся посвятить ему целую выставку.
– Фантастика! Вот уж не будет отбоя от публики!
– О, ты не представляешь, как ошибаешься! Сейчас людей труднее затащить в музеи, чем заполнить кинозалы последним фильмом про Джеймса Бонда. А я этим занимаюсь без оплаты. По вечерам впрягаюсь в макет брошюры: предлагаю заманчивый заголовок, сочиняю вводный текст, выбираю фотографии и добавляю цитату. Потом руководство собирается. Каждый высказывает свои мысли, и принимаем окончательное решение. Ах! Это гениально! Я и не мечтала никогда о такой работе, Мэл! Даже во сне. Как же я довольна!
– А я очень рада за тебя. Заз. Уверена, что ты уже смогла стать необходимой. Скоро они больше не смогут без тебя совсем!
Она поблагодарила меня за комплимент своей лучистой улыбкой.
– Я рабочего времени не считаю. Наслаждаюсь работой. Я уж не говорю о том, какую радость чувствую от того, что в любое время могу пойти и полюбоваться моей прекрасной «Филоменой» Сони Делоне, стоит мне только захотеть. Уж ты-то знаешь, какое значение я придаю цвету. Стоит мне только переступить порог зала, в котором она висит, – и меня буквально уносит в небеса эта киноварь и ее синие и зеленые мазки. То же и насчет «Фернанды Оливье» Кеса ван Донгена. О-ля-ля! Зеленые тени на лицах – все внутри переворачивается.