Фланнери О'Коннор – Таинства и обыкновения. Проза по случаю (страница 23)

Барон фон Хюгель [107], один из крупнейших знатоков католицизма, писал, что «сверхъестественный опыт <…> всегда проявляется как преображение естественных состояний, деяний, положений <…>», а «духовному началу обычно предшествует, споспешествует, сопутствует либо последует начало чувственное <…>. Наивысшие реалии и глубиннейшие ответы являются нам в пределах самого низменного или при соприкосновении с ним». Стало быть, романист, мечтающий показать, как происходят чудеса, сможет совершить такое лишь как на уровне природных явлений. Если он не изобразит здешние вещи правдоподобно, в их неподдельном виде, тогда никто не поверит, что они соприкасаются с чем‐либо возвышенным.

Романисту обязательно надо обратить свой взор на окружающий мир и хорошенько к нему приглядеться. Не пренебрегая в том числе и теми вещами, чья назидательная ценность не слишком высока. А потом надо воспроизвести подмеченное силой слова. Вот тут то и возникают определённые трения между верой и задачей автора, если он католик, который видит падших людей, растленных ложным мудрствованием. Допустимо ли ему описывать им увиденное, как оно есть? Или, подправив сообразно требованиям веры, показать в её свете то, как оно «должно быть»? Не его ли обязанность, по выражению барона фон Хюгеля, «"причёсывать" реальное» [108]?

Ну и как же можно романисту одновременно хранить верность и своей эпохе и вечности; тому, что он видит и тому, во что верует, относительному и абсолютному? И как ему всё это успевать без ущерба для художественных качеств книги, которая требует иллюзорного жизнеподобия?

За людьми нецерковными я заметила такое – им кажется, будто бы церковь обуздывает творческие порывы автора‐католика, не давая им развернуться в полную силу. Эти люди обычно указывают на малочисленность художников и писателей католической веры, по крайней мере, в нашей стране, а те, кто чего‐то в своём творчестве всё же добился, обычно меняют конфессию. На критику такого рода нам нельзя отвечать молчанием. Я допускаю, что критика системы католического просвещения с кафедры или с амвона не безосновательна, но её нельзя распространять на религию в целом.

Нет ни малейшего основания, чтобы незыблемая догма диктовала писателю незыблемые пределы того, что ему замечать, а что намеренно не видеть в окружающем мире. Догма, напротив, служит орудием проникновения в реальность. И христианская догма едва ли не единственное в современном мире, что ещё чтит и блюдёт таинство. Прозаик неотрывно и всецело взирает на жизнь, но его наблюдения будут искажены, пока он перестанет смутно различать то, что он видит. Те, у кого нет абсолютных ценностей, не могут удерживать относительное в положенном статусе. Они всегда возводят его в абсолют. Писатель‐католик имеет полное право на «досмотр» действительности. Такого писателя не тянет взвалить на себя обязанности Всевышнего и сотворить новую вселенную. Он совершенно свободно разглядывает ту, какая уже существует, отображая в точности то, что он в ней видит. Он не ощущает потребности просить прощения за то, как Бог поступает с людьми, или отводить взгляд при виде того, как порой относятся к Богу люди. И «"причёсывать" реальность», для него это значит впадать в грех гордыни. Открытое и свободное наблюдение зиждется на основах нашей веры в осмысленность мироздания, как тому учит Церковь.

Потому‐то мы и находим поразительное обилие порока, насилия и зла, заглянув в серьёзные сочинения наших современников католической веры. Святошеские аргументы против таких книг звучат примерно так: если ты веришь в Искупление, видимая тебе даль – надежда (твой маяк, край твоей перспективы), и на всё, что тебя окружает, ты должен смотреть в свете этой высшей сферы, пренебрегая очевидным злом, поскольку за ним стоит добро. Добро – вот высшая форма реальности.

Сходу ответить на это можно так: хотя добро и является высшей формой реального, эта высшая форма повреждена грехопадением, и в таком увечном виде она предстаёт перед нами. Более того, неверно полагать, будто писатель сам выбирает, что он будет рассматривать, а что нет. К объекту наблюдений подводят обстоятельства и его личное восприятие окружающего мира.

Писателя характеризует его мировидение. Он смотрит на мир прозревающе. Писательское «прозрение», которое производно от силы его воображения, а не от моральных качеств, не обязательно сводится к предсказанию будущего. Пророк – это реалист, видящий на дальней дистанции. Именно такой реализм воплощается в великих романах, и он без колебаний искажает мнимое, чтобы вскрыть сокрытую в нём истину.

Для романиста‐католика «прозорливость» – нечто, что даруется не только его воображением, но и церковью, которая, не в пример его личному дару, есть «твердыня», и занята она решением куда более значимых проблем. Одной из функций церкви является передача пророческого видения, благого для всех времён, и это большое подспорье для увеличения диапазона писательской дальнозоркости.

К несчастью, мы часто злоупотребляем этим подспорьем, полагая, что можем сами зажмуриться, а церковь пусть сама «за всем смотрит». Не выйдет у неё. Мы забываем, что наша прозорливость для «не церковного» мира является особым родом непритязательной слепоты, и на сегодня нет никого, кто бы «дорос» до того, чтобы признать за правду изображаемое нами, если мы сами не глядим «во все глаза». Если писателькатолик закрывает глаза и пробует смотреть глазами церкви, просто выше будет большая куча фарисейского хлама, которым наша отрасль и так знаменита с давних пор.

Глупо уверять, будто оба эти взгляда не противоречат друг другу. Конфликт налицо, и отрицая его, мы рискуем. Этот конфликт нельзя разрешить априори ни теоретически, ни «да будет так», ни верой.

Нам кажется, что вера велит нам его избегать. На самом деле, она и торопит нас ввязаться в эту драку, и бороться до тех пор, пока мы не выйдем из него, хромая, как Иаков [109].

Одним лит‐католикам сподручней следить за этой битвой своими глазами, другим глазами церкви. Писателю может показаться, что, отсоединив свою «оптику» от церковной, он станет свободнее во взглядах, работая в режиме кинокамеры. Увы, все потуги смотреть на жизнь, оставляя веру в стороне, ущербны для цельной личности, а в творческом процессе мы участвуем всей душой. Психика писателя католика не придёт в равновесие до тех пор, пока церковность не станет её неотъемлемой частью настолько, что он перестанет её замечать в том же смысле, в каком мы не помним себя, когда пишем свои книги.

Дойти до такой кондиции мечтаем все мы, но мало кому удаётся достичь её в этой жизни, особенно авторам романов. Господь не общается с ними, как со своим верным слугой Моисеем, «устами к устам», без обиняков. Он отвечает им, как говорил, отвечал на жалобы Аарона и сестры его Мариам, во сне и видениях, в одержимости, не требующей от толкователя силы воображения [110].

Хотелось бы надеяться, что в будущем появятся писатели‐католики, которые смогут использовать обе пары глаз с завидной ловкостью и отвагой, но я не беру на себя дерзость утверждать, что это произойдёт. Книга должна быть не только написана, но и прочитана. Читатель и автор важны для неё в равной мере. Суть одного из крайне обескураживающих обстоятельств, с которым вынужден мириться католик‐романист, в заведомо узком круге читателей, на чьё понимание он может рассчитывать.

Современный читающий интеллигент в массе сво^ей – неверующий. Он любит читать про монахинь и попов из любопытства, но действительно руководимый верой персонаж не доступен его пониманию. Католический читатель, в свою очередь, настолько занят поиском того, что отвечает его нуждам, изображая его в самом выигрышном свете, что в таком задоре он находит подозрительным всё, что не идёт прямо «в дело».

Положительный пример – вот то слово, какое звучит всё чаще в заказах на католический роман. Частенько, читая критические разборы неудачных романов, написанных католиками, мы узнаём, что автор, мол, собирался возвыситься над плодами своего воображения с помощью христианских принципов, заимствуя примеры из жизни. Такая процедура, как я понимаю, гарантирует положительный настрой всей задуманной им вещи. Но критик, похоже, склоняется к мнению, что произведение католика пойдёт по пути обобщённого отношения ко всей действительности, которое основано на идее всеобщего воскрешения. Критик забывает, что романист всё‐таки пишет не о коллективной вере, а о людях со свободной волей, и в нашей религии нет ничего оптимистичного, что помешало бы в такой мере свободной личности, испуская дух (на последнем дыхании), произнести: «Нет». Вся католическая литература будет позитивной в том смысле, что мы допускаем наличие такой свободы, только вряд ли церковь не усмотрит тут окольную «дорогу во Ад». «Оптика» служит автору орудием для работы над тем, с чем ему доводится столкнуться. В новейшей исследовании одного учёного‐католика Мориаку и Грину ставится в вину то, как ложно изображают они католический брак. Стоит им повысить планку, считает автор, и картина станет объективнее, и искусность их прозы станет выше. Весьма сомнительное предложение. Профессия требует от писателя сдержанности, и сознательный романист работает в пределах возможного и в рамках того, что он в состоянии постичь силой своего воображения. Писатель не решает, что полезно для здоровья христианского организма, и не прописывает рецепты. Подобно Иакову, не знающему, кто перед ним, он атакует соперника на своём пути, не ведая, выйдет ли живым из этой схватки.