Фланнери О'Коннор – Таинства и обыкновения. Проза по случаю (страница 22)

Католики-романисты и их читатели

Р азмышляя о проблемах католического романиста, то и дело вспоминаю историю про святого Франциска и волка из Агуббио [101]. По легенде, хищник был святым Франциском обращён в христианство.

Я не знаю, обратил ли он его на самом деле, и насколько эта процедура смягчила его волчью натуру. Во всяком случае, зверь угомонился. Только мораль легенды, по крайней мере для меня, в том, что волк, став человечнее, не перестал быть волком. Так оно и есть, или должно быть, с католиком, или, выразимся хотя бы так, с писателем, полноценно воцерковлённым. Не важно, насколько его нрав будет исправлен церковью, но если он настоящий писатель, то на правах писателя останется верен своей природе. А церкви следует только содействовать повышению его писательской квалификации.

Я сказала «следует», поскольку, к сожалению, так происходит не всегда. В религиозном трансе пишущий католик частенько забывает о своём естестве сочинителя. Всё это хорошо, это здорово, если только он прекратит сочинять, но в большинстве случаев он продолжает этим заниматься, превращая себя примерно в то же самое, во что превратил бы себя тот волк, начни он, после знакомства со святым Франциском, ходить на задних лапах.

В первую очередь, романист это личность, которой дан талант заниматься определённым делом. Каждый серьёзный писатель старается изображать реальность такой, какою она проявляется в нашей конкретной, осязаемой жизни, но у него ничего не выйдет, если нет заблаговременно дарованного орудия, то есть таланта, и если он этот талант не уважает. Не худо бы напомнить про одну очевидную вещь, которой обычно манкируют – писатель должен иметь дело с предельными возможностями своего таланта. Ведь узка грань между тем, что в его силах, и тем, что нет. Задача каждого писателя эксплуатировать свой талант «на пределе сил», но в пределах отмеренного ему дарования.

Здесь, пожалуй, мне пора уточнить, кого я имею в виду. Я говорю об авторе, который видит в писательстве искусство и полон решимости терпеть все его «неудобные» требования. Я имею в виду прозаика, который пишет и не для всех подряд, но и не для кучки избранных, а для того, чтобы написанное им было во благо. Как бы ни был мал его талант, ему не вздумается губить его добровольно, используя сверх надлежащих пределов. Такой писатель горит жаждой выслеживать и настигать неподдельное, не важно, что он называет этим словом, и каким орудием пользуется для своего искусства.

Фома Аквинский считает, что искусство – не ради удовольствия, а ради блага в самом создаваемом произведении [102]. Произведение искусства, заявляет святой Фома, благо само по себе, но об этой истине в современном мире вспоминают всё реже. Нам мало дарованных пределов, нас не устраивает творить нечто безыскусное и по природе своей благое. Теперь нам хочется производить вещи, имеющие утилитарный смысл. Но то, что благо само по себе, то славит Господа, потому что Он в нём отражён. Верный своему призванию художник творит во всеоружии. Занимаясь положенным делом, он может со спокойной совестью перепоручить проповедь проповедникам. Главное для него – чёткое представление о пределах своих творческих возможностей, которые силой искусства можно расширить только изнутри. Ведь большинство читателей, пожалуй, не считает писательское ремесло серьёзным занятием. Точнее, они относятся к нему серьёзно, пока оно влияет на их настроение, вкусы, мораль. Но писателем является тот, кого заботит правда жизни, а не эстетическое или даже моральное удовлетворение читателя. Католический писатель не обязан быть святым, скажу больше, ему даже католиком [103] быть не обязательно. Он должен быть всего лишь писателем. Это не даёт ему права на моральную слепоту, но, как я думаю, чтобы понять, что же это значит, мы должны на минутку разобраться, что такое проза – рассказ и роман, и какие качества делают правомерной приписку «католический».

Само определение «католический роман», конечно, подозрительно, и люди, сознающие его сложность, пользуются им исключительно в кавычках. Если бы мне пришлось определить «католический роман», я бы сказала, что это тот роман, где реальность представлена адекватно, в том виде, в каком она проявлена в этом мире вещей и человеческих отношений. Только путём таких чувственных опытов и может писатель приблизиться к созерцательному познанию воплощаемых ими таинств. Такой подход не должен сводиться к отысканию в них только блага, но также и зла, и не только зла, но и того, что не выглядит как добро или зло с не христианской точки зрения.

Ведь Церковь, та, какою она нам предстаёт, даже Церковь «католическая», то есть «вселенская» [104], это лишь малый участок сотворённого мира. Если много званых, но мало избранных, то ещё меньше тех, кто избирает христианство даже неосознанно, и всё‐таки, всё, что есть на свете, имеет шанс войти в Царство Христово, и лицо земли дожидается преображения силой Святого Духа. Стало быть то, что мы условно именуем католическим романом, не обязательно имеет отношение к крещёному или «окатоличенному» миру, это просто книга, где мир показан в свете истины, ведомой христианину. И это не обязательно католический мир, увиденный глазами католика.

Впрочем, католическая жизнь, какой её увидел католик, далеко не всегда радует глаз других католиков. У нас, например, есть весьма неплохой писатель Дж. Ф. Пауэрс [105], католик с рождения, пишущий о единоверцах. Католики у мистера Пауэрса изображены с пугающей точностью. Они вульгарны, невежественны, корыстолюбивы и до ужаса мелочны, причём у всех этих неаппетитных качеств имеется сугубо католический душок. Мистер Пауэрс изображает их такими отнюдь не для того, чтобы досадить церкви, он пишет о них, поскольку, Божьей милостью, не может писать о ком‐то другом. Писатель пишет о том, что в его силах изобразить правдоподобно.

Мы каждодневно наблюдаем людей, коверкающих свой талант, дабы повысить популярность или гонорары, поскольку они не могут жить без того и другого. Если это делается умышленно, подобный приём, можно смело сказать, заслуживает порицания. Только, по‐моему, ещё чаще мы наблюдаем тех, кто коверкает свои таланты во имя Бога, исходя, как им кажется, из самых благих намерений. Чтобы поправить, обучить, привести ближнего в лоно церкви. И порицать таковых, согласитесь, не так‐то просто. Никто из нас им не судья, но нельзя не судить о качестве их продукции объективно. Мы обязаны говорить, правдиво ли том или ином романе изображены аспекты реальности, которые намеривался изобразить их автор. В том, что романист сознательно злоупотребляет талантом ради благой цели, возможно и нет ещё греха, но налицо злостная непоследовательность, ибо он пытается отобразить Бога в кривом зеркале.

Романы, написанные слабо, при всей назидательности и богобоязненности персонажей сами по себе не годны и ничему не учат. Заявления в таком тоне всегда оспариваются. Мол, кому и слабая вещь назидательна вполне, а откуда ему знать, что есть и посильнее? Перед нами море примеров повсеместного использования низкокачественной продукции в благих возвышенных целях. Господь в силах сделать нечто нейтральное, а то и злое орудием добра. Но вот заниматься этим, я считаю, дело Ему по плечу. А не нам.

Подходящим примером книги весьма посредственной, пригодной для благих целей мне представляется роман кардинала Спеллмана «Найдёныш» [106]. Нечего выносить оценки этому духовному лицу (вне литературного поприща), но как литератор он несколько «не тянет». И всё же отрадно сознавать, что, купив экземпляр «Найдёныша», ты помогаешь сиротам, а потом книжкой можно всегда и дверь подпереть. Только не забывайте, что помогаете сиротам, а не повышению качества католической прозы в этой стране. А кому предпочтёте помочь в первую очередь, будь выбор, это уже вам решать.

Впрочем, найдутся и книги, католический «градус» которых, по замыслу авторов, не разбавлен водичкой «Найдёныша», но и в них, из‐за авторских потуг к поучению, места нет доброй половине элементарных человеческих дел. По итогу, там нет достоверности ни в описании таинств, познаваемых через веру, ни в отношении тех, какие мы прямо наблюдаем в окружающем нас мире. Автор романа призван создать иллюзорный, но целостный мир, населённый неподдельными персонажами, а главное отличие правоверного писателя‐христианина от обычного прозаика‐натуралиста заключается в том, что вселенная христианина обширней. Для последнего очевидно присутствие сверхъестественного в мире естественном. И это не уменьшает его норму натурализма. Просто природа становится величественней.

Всё, что представляется романисту истинным, нужно сперва художественно оформить, конкретизировать и очеловечить. Если вас смущают чувственные эксперименты, вы не сможете осилить не только книгу, но и постичь что‐либо в реальном мире, ибо каждое таинство, доступное разуму человека (кроме вышних ступеней созерцательной молитвы), постигается этим, чувственным путём. Христос помиловал нас не прямым усилием мысли, а воплотив себя в человеческом теле, и продолжает к нам обращаться через зримую Церковь. Всё это может казаться весьма отдалённым от литературной тематики, но нет, ибо главной темой прозаика является присутствие таинства в жизни людей.