Фланнери О'Коннор – Таинства и обыкновения. Проза по случаю (страница 20)
Мне очевидна целесообразность такого подхода. Он делает шире наше понимание того, что есть вера и как её нужды выражаются в современном искусстве, но непреходящая опасность её в том, что расширяя определение, мы можем действовать слишком широкими мазками. По‐моему, мало что ещё в этом мире уходит из‐под пальцев так быстро, как духовные проблемы.
Я писательница, для меня важен максимально детальный, предметный и основательный анализ всего, и столь непростой проблемы в частности. Книга начинается с того же, с чего и постижение мира человеком – с ощущений. Писатель трудится, преодолевая скудость материала, не выходя за пределы своей культуры, если, конечно, он не фантаст. Он привязан к своему личному прошлому, и скован традиционными устоями, перешедшими из прошлого в окружающее его общество. Мы плоть от плоти плоды иудео‐христианской традиции Запада, мы связаны с ней узами, которые часто бывают невидимы, но оттого не менее реальны. Эта культура «выточила» не только мирянина, но и современного атеиста. Что касается меня, я незыблемо внутри этой иудео‐христианской традиции. Буду без обиняков говорить о Церкви, даже когда она куда‐то исчезла, о Христе, даже если Его не признали.
Учёный может выступать не от своего лица, а лишь как посланник науки, но писателю надо говорить так же, как он пишет, вкладывая всю свою душу. По мнению многих, задача романиста показывать нам работу всей гаммы чувств людских, не допуская туда, считают они, свою личную приязнь. Писатель, внушают нам, взыскует символ для выражения чувства, и безразлично кто он – иудей, христианин или буддист, лишь бы символ был точен. Боль есть боль, радость есть радость, любовь есть любовь, и все эти человеческие эмоции куда сильнее простой религиозности – в том виде, какие они есть, и романист изображает их такими. Что ж, на здоровье – думайте так, но роману это не поможет. Великая литература включает в себя полный спектр человеческих мнений, оценок, суждений, не довольствуясь внешней имитацией чувства. Хороший романист не только подыскивает соответственный чувству символ, он и выстраивает его так, чтобы проницательному читателю было заметно, адекватно это чувство или нет, нравственно оно или аморально, доброе оно или злое. И этот символ (дорожный знак) должен указывать прямой маршрут в самые потаённые уголки авторской богословской позиции.
Существует громадная разница между книгой, чей автор верит, что этот мир возник и существует по воле Бога, и тем, кто считает себя и весь мир продуктом некой космической катастрофы. Столь же велика разница между произведением автора, убеждённого, что мы сотворены по божьему образу и подобию, и считающего, что мы придумали «бога» под стать себе. Громадная разница в том, свободны ли мы в наших желаниях, или они предопределены, как у других животных.
Блаженный Августин писал, что от Господа сущности проистекают двояко – духовно в мысли ангелов и физически в мир тварных вещей [91]. Для верующего в такое, каковым западный мир был ещё несколько столетий назад, осязаемый мир благ, так как берёт начало из божественного источника. Художник обычно ощущает это инстинктивно, его проницательный взгляд подсказывает ему, что так оно и есть. Когда Конрад обозначал целью своего творчества «воздать высшую справедливость видимому миру» [92], то им руководила инстинктивная уверенность романиста. Художник проникает сквозь толщу реальности, пытаясь разглядеть тот потаённый лик абсолютного начала, из которого она проистекает. Это ни в коей мере не мешает его восприятию зла. Лишь узрев, сколь благ природный мир, мы можем осознать разрушительную силу зла как неизбежное следствие своей свободы.
Несколько последних столетий мы всё сильнее верили, что «глубоко» корней нет, что никакого божественного первоисточника не существует, что существа и явления не приводятся Богом в этот мир ни двумя путями, ни как‐либо ещё. Почти два столетия коллективное сознание грядущих поколений поэтапно склонялось ко мнению, будто таинства жизни в конце концов капитулируют перед силой человеческого разума. Массу нынешних писателей куда больше занимают мыслительные процессы, нежели наличие объективного мира за пределами нашего ума. В прозе двадцатого века абсурд и бессмыслица всё яростнее набрасываются на неприкосновенный разум автора или его персонажа, и оба они теперь редко оглядываются вне себя и отваживаются проникнуть в тот мир, где отражено священное, чтобы освоить это пространство.
Как бы то ни было, а романисту приходится творить свой мир, причём такой, чтобы в его существование поверили. Искусство сильно тем, что оно, как и вера, проникает за грань холодного разума, за пределы чисто теоретических упражнений автора. Если романист занимается тем, чем и должен, от него не ускользнёт то, как просвечивает, мелькая в разных мелочах обыденной жизни, запредельная реальность. В этом смысле, художник
Мы живём в мире неверия, но таком, который здорово клонит в «духовные» материи. Один наш современник признаёт себя носителем духовности, но не способен признать существование силы «вовне», которой можно поклоняться как Создателю и Господу. Из‐за такой ущербности он мыслями замыкается на самом себе. Повторяя за Суинбёрном: «Слава в вышних слоях человеку, ибо он повелитель вещей!»[93], или за Стейнбеком: «В конце было слово, и слово было у человека»[94]. Для такой особы человек наделён духом достоинства, гордости и отваги от природы, удовлетворение которых должно почитаться делом чести.
Есть и другой тип нашего современника. Он признаёт божеством не самого себя, но всё же не верует, что Бог познаваем «по образу и подобию», может быть догматически определён, как не верит и в причастие Святым Дарам. Дух и материя существуют для него поодиночке. Такой человек блуждает по неведомому лабиринту вины в напрасной попытке приблизиться к Богу, который бессилен приблизиться к нему.
Третий типаж – этот не способен ни поверить, ни уняться в своём неверии. Он одержим слепым богоискательством, где только угодно.
Лучшее, что есть в нашем времени, это ищущие и познающие. А худшее то, что это время, когда безнадёга стала постоянной гостьей в нашем доме, и мы с ней «приятно» ужились. Проза, прославляющая такую «приятную» жизнь, вряд ли способна на «преодоление» себя. Раз так успешно вытесняются религиозные нужды, вера обычно отмирает даже в тех, кто пишет книги. Пропадает ощущение таинства. И далеко не только это чувство притупляется в процессе подозрительного «движения вспять».
Другое дело ищущие. «Если бы я тебя не узнал, я бы тебя не нашёл», пишет в «Мыслях» Блез Паскаль [95]. Неверующие искатели как‐то воздействуют и на тех из нас, в ком вера есть. Мы начинаем перепроверять свои религиозные воззрения, «вслушиваемся» в их искренность, прокаливая в горючей тоске чужого безбожия. Камю [96] что‐то тревожит, а писателя‐христианина тогда что? В современной прозе нам приходится находить ущербную религиозность. Её тоска о запредельном выражается в образах, всё ещё бессильных признать хоть как‐то Бога, который уже себя явил [97]. Величественна такая литература в той мере, в какой являет искренний порыв раскрыть нечто главное в жизни, в какой представляет религиозные ценности высшего порядка. Но я сильно сомневаюсь в её способности отобразить в прозе предельный религиозный опыт. Так или иначе, этот опыт имеет дело с постижением высшей сущности через веру. Опыт той встречи, которая определит все дальнейшие поступки верующего. Это опыт Паскаля после его общения с Богом, а не до него.
Мои слова были бы куда созвучнее духу нашего времени, если бы мы с вами обсудили опыт таких авторов, как Хемингуэй или Кафка, Камю или Жид. Но мой личный опыт – лишь опыт писателя, который верует, выражаясь словами того же Паскаля, в «Бога Авраама, Исаака и Якова, а не в "бога" философов и учёных» [98]. Могущество моего Бога беспредельно, и он явил себя в конкретном образе [Христа]. Он тот, кто воплотился в человека и воскрес из мёртвых. Тот, кто, смущая чувства и впечатления, был ранее «камнем преткновения». Нет никакой возможности ни «пояснить» данную характеристику, ни сделать её более «приемлемой» для современного ума. Об этом Боге мысли о главном, и у Него есть имя.
Проблема романиста, желающего описать встречу человека с Богом, в том, как явит своему читателю сам этот процесс, где естественное соседствует со сверхъестественным, очевидное с возможным. Во все века явить такое было непросто а в нынешнем, боюсь, почти невозможно. Религиозное сознание сегодняшней аудитории если не выдохлось полностью, то заметно разжижено «плаксивостью». Решение Эмерсона в 1832 году об отказе от причастия, если не уберут хлеб и вино [99], явилось важным шагом по выветриванию религии из Америки, и движение по этой плоскости продолжается в прежнем темпе.