Фиона Валпи – Тайна жаворонка (страница 36)

Я смеюсь.

– Боюсь, что моя репутация улетела в окно много-много лет назад. Но если ты не боишься рискнуть своей собственной, связавшись с падшей женщиной, то я только за.

– Ну и отлично. Как насчёт завтра?

В его голосе слышно заметное облегчение, и я с не меньшим облегчением отвечаю:

– Завтра так завтра. Настоящее свидание, романтичное и романтическое.

Дэйви привозит меня в лучший ресторан в городе. Собственно, это единственный ресторан в городе, расположенный в отеле. Странно идти с Дэйви куда-то кроме бара, странно сидеть напротив друг друга за столом, на котором разложены льняные салфетки и расставлены блестящие бокалы. Отель стоит на побережье озера, так что вид из окна позволяет отвлечься. Солнце садится, окрашивая небо в кораллово-розовый, с каждой секундой всё более насыщенный.

У меня не получается перестать волноваться за Дейзи. Сегодня я впервые с того ужасного дня оставила её одну, и хотя я знаю, что с ней всё в порядке и она очень весело проводит время в компании Бриди, от волнения покалывает шею и сводит плечи. Я глубоко вздыхаю, выпрямляю спину, пытаюсь расслабиться.

– Ты прекрасно выглядишь, – говорит Дэйви.

– Ты тоже, – я расправляю салфетку на коленях и стараюсь не думать о том, каким неловким вышел этот обмен репликами. Потом поднимаю глаза и вижу, что Дэйви мне улыбается.

– Знаешь, я в восторге от того, как ты пела на дне рождения Элсбет. Тогда на пристани, перед тем как случилось страшное, я как раз говорил о том, что очень хотел бы слышать тебя вновь. Твой новый голос идеален для старых песен.

– Спасибо. Ну, может быть, – ухожу я от ответа, предпочитая не говорить о том, что мне кажется, будто всё это было тысячу лет назад, и может быть, мой голос с тех пор стал ещё хуже. Мы молчим, пока официант приносит меню и наливает нам по стакану воды. Я с удовольствием отпиваю глоток.

– Забавно, правда? – спрашивает Дэйви. – Шотландцы обычно немногословны. Но в своих народных песнях они поют о том, о чём никогда не говорят. Полагаю, именно поэтому такие песни и были написаны и теперь передаются из поколения в поколение.

Я смеюсь.

– Ну да, в основном эти песни – о любви и потерях. Полагаю, в этом и состоит вся суть жизни.

Он качает головой и театрально вздыхает.

– Ах, Лекси Гордон, для такой молодой женщины ты слишком цинична.

– Не такой уж и молодой! Мне довелось испытать и любовь, и потерю. И скажу тебе, что не зря на одну весёлую песню приходится три грустных.

– Да, но никто никогда не говорил, что жизнь должна быть лёгкой, правда? В те дни, когда были написаны эти песни, она была ещё тяжелее. Но это нас связывает, да? Трудности и вера в то, что наступят лучшие времена. Если не для нас, то, по крайней мере, для наших детей.

Я думаю об этом, делая вид, будто изучаю меню. Перед глазами встаёт образ мамы, и я снова слышу песни, которые она любила петь. Её жизнь выдалась очень трудной, но Дэйви прав – в её грусти всегда звучали нотки надежды. И, живя на побережье Лох-Ю, в очень дружном сообществе, она чувствовала себя частью чего-то вечного, нерушимого, как холмы, постоянного, как приливы. Музыка этих мест – такая же неотъемлемая часть природы, как крики чаек и шум ветра среди холмов, деревянные и струнные инструменты оркестра сливаются с песнями нашей жизни.

Рассматривая меню, Дэйви тихонько напевает себе под нос, и я узнаю припев «Прощального стакана». Он, конечно, много знает о прощании. Как больно ему было так внезапно потерять брата и постоянно видеть медленное, но неотвратимое угасание матери, одержимой выпивкой. Моя мама тоже любила эту песню. Может быть, она думала обо всех тех, кого забрала война. Как тяжело было ей отпускать меня, когда я решила перебраться в Лондон и начать новую жизнь, и как легко было мне. Эта песня в современной обработке часто звучала из фермерских домиков. Горные местности красивы и вместе с тем суровы, как сама жизнь. Эта земля привыкла прощаться.

Мы говорим, и едим, и вновь говорим, и мне становится легче. Что-то успокаивает меня, и это не вино, не отличный стейк с картофелем. В конце обеда меня охватывает чувство полного удовлетворения. Нет, не чувство сытости. Нечто большее. И, наверное, это связано с компанией Дэйви Лаврока.

Когда он целует меня на прощание у ворот домика смотрителя (надеюсь, Бриди нас не видит, но не сомневаюсь, что из-за занавески в гостиной мелькнула полоска света), за плеском волн и стуком собственного сердца я слышу что-то ещё. Что-то, что бежит по моим венам и кажется сильнее океанского прилива.

Я знаю это чувство, помню его по прежним временам. Его имя – надежда.

Флора, 1943

Пока тянулся год, Флора понемногу начала привыкать к прибытиям и отплытиям кораблей. Озеро редко бывало спокойным, кораблям, заправщикам и буксирным суднам не было отдыха. После того как конвой уходил, взбив воду так, что она начинала пениться, иногда выдавались пара относительно свободных дней, но вскоре начинали собираться и вставать на якорь новые торговые корабли, и их число понемногу разрасталось до тридцати-сорока. После этого они занимали свои позиции, один за другим, и готовились к очередному полному опасностей путешествию.

Но неважно, сколько раз повторялся этот цикл – Флора так и не смогла привыкнуть прощаться с Алеком. Каждый раз, когда он уходил, она пыталась как можно дольше задержаться в его объятиях, жадно впитывая последние, бесценные секунды до того, как они скажут друг другу: я буду скучать, – и она будет снова смотреть, как он уходит. Как ни старалась, она так и не смогла закалить своё сердце, чтобы оно не сжималось от боли, когда широкоплечая фигура Алека терялась из вида, когда ему предстояло вновь встретиться с арктическими морями. Ещё больнее ранило осознание, что каждое новое столкновение с океаном всё сильнее разъедает его душу. Порой ей казалось, что они оба плывут по течению холодных серых вод, которые хотят разлучить их, погубить их любовь.

Флора понимала, что теперь, когда все силы Гитлера сосредоточены в отчаянной борьбе за Сталинград, стало ещё важнее удержать линии снабжения открытыми. По той же причине для нацистов стало еще важнее помешать поставкам. Она представляла Алека на борту «Бойца», представляла, как он пытается защитить конвои, пока они преодолевают в темноте ледяные просторы бушующего Баренцева моря. Люди на борту, не зная, когда их атакуют сверху или снизу, сражались с набегающими волнами, угрожавшими опрокинуть даже самые тяжёлые суда, как снежные крепости. У моряков могли быть зенитные орудия и глубинные бомбы, чтобы защищаться от подводных лодок и бомбардировщиков «Хейнкель», но всё, что могло помочь справиться с убийственным слоем льда – лишь кирки и лопаты. И каким-то немыслимым образом некоторые корабли сумели пройти всё это и доставить свой драгоценный груз: истребители и танки, грузовики и оружие, запасы продовольствия, боеприпасов и мазута.

В конце зимы конвои были приостановлены до лета, и Алека опять отправили патрулировать участок моря между Северными островами. Снова и снова Флора ждала и, пока вела вдоль озера машину скорой помощи, осматривала горизонт, выискивая глазами среди флотилии судов, стоявших на якоре в бухте, знакомый корабль.

И вот наконец её терпение было вознаграждено. Алеку дали несколько дней отпуска, дней, которые, как она надеялась, они проведут вместе, гуляя по берегу и ловя рыбу в маленьком заросшем лилиями озерце. Но отец загрузил Алека работой, и она подозревала, что сэр Чарльз намеренно удерживал сына подальше от домика смотрителя.

Тёплым летним вечером Флора шла к конюшне, посмотреть, как там пони, и вдруг услышала ритмичный стук топора по дереву. За конюшнями она нашла Алека. Улыбнулась, наблюдая, как мышцы его спины двигаются под рубашкой с каждым взмахом топора и каждым ударом. Заметив, что вокруг него валяются расколотые бревна и что рубашка, пропитанная по2том, прилипла к его спине, она подумала, что он уже сколько-то поработал.

– Алек, – тихо позвала она. Но он не слышал, поглощённый работой, вновь высоко взмахнул топором и с силой расколол надвое новое бревно. Флора ещё раз позвала его по имени, на этот раз громче. Он развернулся, но не опустил топор, и на одну ужасную секунду она подумала, что он сейчас обрушится ей на голову, расколов ей череп так же легко, как брёвна, лежавшие у ног Алека.

Эта секунда казалась бесконечной. Они стояли, застывшие посреди гротескной картины, полной ярости и страха. А потом она увидела его лицо, искажённое той же злобой, что и тогда в конюшне. Той же злобой, что и лицо его отца. Она увидела, что рукоять топора покраснела от крови. В бешенстве Алек содрал кожу с рук. Искривлённые, окровавленные, они были похожи на когтистые лапы чудовища.

Флора почти не узнавала его. Казалось, настоящий Алек потерялся где-то во тьме этого гнева. Вжавшись в стену конюшни, она затаила дыхание, пока он не опустил топор и не рухнул на землю рядом с ней. Проглотив свой страх, Флора подошла к Алеку. Его тело сотрясали рыдания, и он, задыхаясь, снова и снова повторял:

– Прости меня! Прости!

Она не разжимала объятий, пока он не успокоился, потом молча отвела к себе домой, вымыла и перевязала его руки.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказала она. – У тебя же отпуск.