Фиона Валпи – Тайна жаворонка (страница 30)
Когда мы приближаемся к пирсу, к нам неожиданно присоединяется третий голос, тенор, явно способный добавить гармонии дуэту струнного сопрано Дейзи и моего слегка грубоватого альта.
– Привет! – кричит Дэйви, когда песня заканчивается. Он стоит на палубе «Бонни Стюарт» и поднимает сеть. Видны лишь его голова и плечи. Мы подходим ближе, и Дейзи рвётся прочь из коляски, так что приходится выпустить её и дать рассмотреть утренний улов. Дэйви держит огромного коричневого краба, мощные когти которого надежно связаны. Дейзи наконец выпадает возможность коснуться панциря, блестящего, как лак. Лодка беспокойно покачивается на ветру, натягивая швартовные тросы, привязывающие её к столбикам на краю причала, и мягко подпрыгивает. Одобрительно кивнув, Дейзи позволяет положить краба в ведро с морской водой и несётся к раковине устрицы, которую сбросила на доску причала какая-то пролетавшая мимо птица.
– Все были в восторге от того, как ты пела, – говорит мне Дэйви. – Надо тебе выступать каждый вечер. Мы будем очень рады, если ты войдёшь в состав нашей группы.
Он смотрит мне в глаза, его взгляд ясен, как окружающие нас воды. Меня тревожит то, как он может заглянуть прямо в мою душу, в её уголки, спрятанные от всего мира, тёмные заброшенные уголки, где скрываются горе, вина и боль. Я отворачиваюсь, делаю вид, что очарована скользким пучком водорослей, выброшенным волной на берег.
– Ну серьёзно, – настаивает он. – Неужели ты не скучаешь по пению, Лекси? Когда искусство у тебя в крови, не заниматься им – значит, отрицать большую часть себя.
– Я занимаюсь – говорю я, указывая на сумку с инструментами. Получилось немного резче, чем мне бы того хотелось.
– Да, для других, – отвечает он. – А как насчёт того, чтобы творить для себя? Я знаю, что не смогу жить без этого. Если бы мне когда-нибудь пришлось перестать играть и петь, это было бы всё равно что лишиться конечности.
Во мне вскипает раздражение, яростное, как волна, которая рвётся к берегу. Мне надоело, что меня все судят и поучают. Конечно, он пытается подбодрить меня, но мне кажется, что это еще и критика моего выбора, того, как я пытаюсь прожить свою жизнь.
Я собираюсь сказать, что мне некуда торопиться, что я, может быть, никогда больше и не захочу петь на сцене, и откуда он вообще может знать мои мысли и ощущения. Слова уже готовы сорваться с моих губ. Но их прерывает плеск воды.
Чувствуя, как подступает паника, я смотрю туда, где Дейзи деловито распихивала камешки по щелям в досках, и в тот же момент Дэйви зовёт её по имени. Вновь слышится всплеск, и Дэйви исчезает за бортом лодки.
На долю секунды я застываю посреди пристани. А потом снова и снова выкрикиваю имя дочери, и оно раздирает мне горло. Я падаю на колени в отчаянной попытке удержать лодку, чтобы она не ткнулась в деревянную пристань, чтобы не раздавила мою малышку и не прижала под водой, не наехала на щель, в которую упала Дейзи, и где её поглотила солёная вода.
Моя голова наполняется тишиной. Шум ветра, волн и криков чаек заглушается слепым ужасом, пока я жду… и молюсь… и снова жду… И мне кажется, что кости моих рук ломаются в бессильных попытках бороться с массой лодки и силой ветра.
А затем мир вокруг меня взрывается шквалом движения. Дэйви выпрыгивает из воды, и в руках у него безжизненное тельце, и он выкрикивает слова, которые у меня не получается разобрать. Потом я слышу топот ног по доскам причала, звонкие голоса, распоряжения…
Срочно врача!.. Вызовите береговую охрану!.. Чьи-то руки тянутся к Дэйви, забирают у него обмякшее тельце, осторожно поднимают на палубу.
Я рвусь к своей малышке, лежащей в луже воды. Но она по-прежнему слишком,
Небольшая толпа, которая собралась из ниоткуда, слегка расступается, и я вижу, как Бриди и Майри бегут ко мне, вижу их лица, искажённые ужасом, бледные, как раковины. А потом слышу дикие, грубые крики, снова и снова, как будто кричит раненое животное, и мне кажется, эти чудовищные звуки никогда не прекратятся. Я отчаянно оглядываюсь, широко распахнув глаза от ужаса и даже не понимая, откуда доносятся крики. И только когда Бриди подходит ко мне и обнимает меня, мне становится ясно, что кричу я сама.
Понимая, что мне просто необходимо быть рядом с Дейзи, я рвусь к ней. Когда подхожу к ней, раздается булькающий звук. Дэйви поворачивает её голову набок, и из её рта выливается поток морской воды. Он прижимает палец к её шее, с облегчением смотрит на меня и говорит, что пульс есть.
Но ее глаза по-прежнему закрыты, влажные ресницы – такие тёмные на фоне полупрозрачной, слишком бледной кожи. Очень осторожно откидываю прядь волос с её лобика, где начинает набухать синяк. Она кажется такой крошечной, такой хрупкой, она лежит неподвижно, и я задыхаюсь, и всё моё тело сотрясают рыдания, до того сильные, что и Бриди, и Майри приходится удерживать меня, чтобы я не упала.
Толпа расступается, когда к Дейзи подходит врач, садится на корточки, ставит сумку на палубу, расстёгивает пальто моей девочки, чтобы прижать стетоскоп к ее груди.
– Она упала между лодкой и пристанью, – объясняет врачу Дэйви. – Полагаю, она могла удариться головой, когда падала. Она провела в воде всего пару минут, но когда я добрался до нее, у нее не была ни сознания, ни дыхания, ни пульса. Я сделал искусственное дыхание, её немного вырвало водой, а потом пульс и дыхание вернулись.
Он говорит деловито, чётко, сообщает врачу необходимую информацию, но меня пугает то, как они говорят о моей дочери – как будто она лишь тело, оболочка, уже не моя живая, весёлая Дейзи. Врач кивает:
– Мы не будем её трогать. Возможны травмы головы и шеи. Дождёмся вертолета, он уже в пути.
Он разворачивается, смотрит на меня.
– Не волнуйтесь, Лекси, мы доставим её в больницу как можно скорее. Можете поехать с ней. Дэйви все сделал правильно. – Он замечает дрожь, сотрясающую моё тело, от которой у меня стучат зубы. – Её всю трясёт, – говорит он Бриди. – Может, кто-нибудь одолжит ей пальто?
На меня набрасывают куртку, и Майри притягивает меня к себе, поддерживает своим тёплым телом моё ослабевшее. Кто-то принёс одеяла и накидывает на плечи Дэйви, потому что он тоже дрожит. Одно одеяло бережно-бережно кладут на Дейзи, я опускаюсь на колени рядом с ней, сжимая её крошечную ручку в надежде, что её пальцы обхватят мой, но они неподвижны. И всё, что я слышу – голос в своей голове: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста» И проходит целая вечность, прежде чем лопасти вертолета с шумом рассекают небо над нами на миллион кусочков, и кажется, будто они трепещут, как умирающие листья.
Дорогу до больницы я помню урывками: доброго врача, державшего меня за руку на протяжении всего нашего неожиданно короткого путешествия над холмами и морскими озерами; крошечное и хрупкое неподвижное тело Дейзи, которое пристегнули к люльке и положили на носилки, как если бы она была невесомой, словно перышко; команду врачей и медсестёр, окруживших её, когда мы спешили по лабиринту ярко освещённых коридоров; беспомощное осознание, что её забирают на рентген; ожидание; минуты, когда я не смела дышать – которые казались часами, – минуты, когда я сидела, обхватив себя руками, чтобы не развалиться на части, и ждала, ждала, ждала.
И вот наконец врач подходит ко мне и улыбается, берёт меня за руку и говорит, что всё будет хорошо. Быстрая реакция Дэйви, несомненно, спасла Дейзи жизнь.
– Её кости не сломаны, позвоночник, кажется, не повреждён. Но мозг сильно сотрясён, она ещё не пришла в сознание. Нам просто нужно подождать и посмотреть, как она будет себя чувствовать, когда придёт в себя. В случае необходимости мы можем отвезти её из Йоркхилла в больницу в Глазго, где есть сканер. Но пока рано говорить, есть ли серьёзные повреждения мозга.
Я изо всех сил пытаюсь справиться с паникой, услышав последние слова.
– Можно её увидеть? – хриплю я.
– Конечно. Мы как раз перенесли её в палату, где сможем пристально наблюдать за ней. Сейчас вы можете к ней зайти.
Сидя в темноте в обтянутом пластиком кресле рядом с койкой Дейзи, я потеряла счет времени, не знаю, день сейчас или ночь. Добродушные медсестры приходят и уходят, время от времени принося мне чашки с чаем и тарелки с едой. Иногда я проваливаюсь в сон, но большую часть времени просто сижу и смотрю на неё в свете флуоресцентных ламп, держу её за руку, стараясь не прикасаться к трубкам и каплям, сохраняющим её жизнь, пока она дрейфует во тьме, куда мне нет доступа. И, хотя она меня не слышит, я, чтобы удержать её рядом с собой, пою все песни, какие приходят мне в голову, призывая ее вернуться, куда бы она ни ушла.
В дверь просовывается голова медсестры.
– Я ухожу. Ночная смена кончается. Просто захотелось ещё раз посмотреть на крошку Дейзи.
Я натянуто улыбаюсь, мои губы потрескались и высохли.
– С ней всё так же. Правда, мне показалось, что она чуть пошевелила пальцами.
Медсестра кивает.
– Я попрошу принести вам чаю. Может быть, хотите каши? Вам нужно беречь силы.