Фиона Хиггинс – Заклинатель (страница 29)

Между тем время идет. Пытаясь разгадать тайну костяной магии, я еще раз сходил посмотреть на мадам де Коста, но так ничего и не понял — только зря потратил шесть пенсов. Мадам де Коста была на высоте. Бенедикт, как всегда, дирижировал, а Юнона воздавала нужную атмосферу — вот для чего нужны все эти травы: они забивают гнусные запахи, плывущие из зала таверны. Иначе даже запах Прожорного Чудища слышится. Правда, мне показалось, можно было бы и поменьше размахивать тем флаконом на серебряной цепочке, а то слишком уж приторный аромат получается, хотя, наверное, остальные ощущают его не так остро. Никогда не поверю, что мадам де Коста действительно каждый раз воскресает. Отец говорил, в этом мире найдутся ответы на все вопросы, надо лишь поискать. Но у меня до сих пор нет никаких доказательств, что это обман. Похоже, даже Деодонат Змежаб поверил, что все происходит по-настоящему.

Все эти мысли о скелетах и воскрешении мертвецов целый день не давали мне покоя; я был настолько рассеян, что мистер Гофридус даже отпустил меня раньше обычного. Такое случается уже не впервые. Порой мне даже кажется, он рад отправить меня домой, чтобы остаться одному и спокойно поработать над каким-то новым изобретением. Он не любит рассказывать об этих вещах, пока не доведет дело до конца. По нему всегда видно, если он что-то задумал. Он совсем не умеет скрывать улики: я частенько нахожу на полу всякие вещи, не имеющие к изготовлению гробов ни малейшего отношения, — шурупы, болты, сильно промасленные звенья железных цепей и все такое прочее. Подозреваю, он прячет что-то в целла-морибунди.

Благодаря тому что я рано вернулся в дом миссис Сытвуд, мне удалось подслушать очень интересную беседу. Я задержался на лестнице, чтобы посмаковать аромат готовившегося обеда — у меня это вошло уже в привычку, — и вдруг откуда-то снизу послышались голоса Бенедикта и Юноны. Они спорили.

Похоже, спор был горячий и откровенный — из этого я заключил, что посторонних в комнате нет. Я, конечно же, понимал, что подслушивать нехорошо, но попросту не мог заставить себя сдвинуться с места. Очевидно, Бенедикт пытался уговорить Юнону провести еще один частный сеанс — оживить очередного покойника. А Юнона отказывалась наотрез.

— Мы же договорились, — твердо сказала она. — Сивилла была последней. Подумай сам: что, если там тоже кто-нибудь будет сидеть и стеречь труп? Что тогда будем делать? Поступим, как тогда с Пином?

— Не будет там никого, — уверенно возразил Бенедикт. — Клиент заверил меня, что семейство покойного будет счастливо, если мы придем. Они хотят одного — сказать последнее прости дорогому отцу, скончавшемуся столь внезапно. Не думаешь же ты, что они просят слишком многого. Через неделю ты покинешь город и никогда больше не будешь участвовать в таких делах. А сейчас — сделай мне одолжение. Порадуй старика, который не любит смотреть, как другие страдают.

Юнона долго молчала. Бенедикт очень дорог ей, поэтому я не удивился, когда она уступила.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но клянусь тебе памятью моего отца: этот раз будет точно последний.

Похоже, Бенедикт очень обрадовался. Они договорились, что прямиком из таверны отправятся на северный берег, где их будут ждать безутешные родственники усопшего, во главе с ним самим. Тут-то меня осенило. А что, если пойти вместе с ними на этот сеанс? Не могу же я упустить возможность стать свидетелем нового чуда, которое совершит Заклинатель Костей! Возможно, это мой последний шанс разгадать загадку — раз и навсегда. Приняв решение, я собирался уже двинуться вниз по лестнице, как вдруг Юнона заговорила опять.

— Пин попросил, чтобы я взяла его с собой, — сказала она.

— Понятно, — отвечал Бенедикт. — Что ж, он хороший мальчик — преданный, трудолюбивый.

Юнона издала странный звук, — видимо, он обозначал неуверенность.

— Я очень боюсь, что он будет мешать мне. Ведь я ухожу не просто так — у меня есть цель.

— Мне кажется, — осторожно проговорил Бенедикт, — ваши цели похожи.

Послышался скрежет дерева о дерево, — похоже, передвинули стул. Я понял, кто-то идет, и, стараясь не шуметь, прокрался к себе наверх. Потом я услышал, как хлопнула дверь в комнате Юноны, и почувствовал запах травяного дыма — не того, который помогает ей уснуть, а другого — он просто расслабляет. Я уже неплохо разбираюсь в составе некоторых смесей.

Около девяти я был возле «Ловкого пальчика», а когда часы пробили половину десятого, задняя дверь отворилась и в переулок вышли Юнона и Бенедикт. Я осторожно последовал за ними по Мосту на другой берег Фодуса. До чего же приятно было вдыхать чистый северный воздух и идти по широким, ярко освещенным улицам! К сожалению, из-за света было труднее не попасться на глаза Юноне и Бенедикту, поэтому мне приходилось держаться от них на большом расстоянии. Вскоре они подошли к большому дому, который стоял на красивой чистой площади. Юнона постучала в полированную деревянную дверь.

Я навострил уши. Юнона обменялась с кем-то несколькими короткими фразами, и они с Бенедиктом вошли внутрь. Похоже было, на сей раз все будет проще: по крайней мере, их спокойно впустили в дом. Только как же войду я? Явно не через ту же дверь. По железным ступеням я спустился в подвал, и тут удача мне улыбнулась: служанка вынесла из кухни ведерко с углем. Я пригнулся, чтобы она меня не заметила, а когда девушка начала рыться в куче угля, я, не теряя зря времени, забежал в дом.

Я оказался в узком коридоре, впереди виднелась лестница на второй этаж, — видимо, на другом конце должна была находиться кухня. Тут послышалось шуршание кисточек, украшавших остроносые сапоги Бенедикта, а затем на верхней ступеньке лестницы показались и сами сапоги. Справа я заметил дверь, тут же проскользнул в нее и притаился. И снова удача улыбнулась мне, ибо при неярком блеске свечей я увидел, что волей случая оказался в той самой комнате, где лежит покойник, к которому позвали Юнону и Бенедикта. Послышались голоса, и я юркнул в большой сундук, что стоял у стены, — в тот самый момент, как дверь начала открываться.

В сундуке хранились постельное белье и старая одежда, так что сидеть в нем оказалось вполне удобно. В передней панели сундука я приметил усохший сучок, надавил на него — и тот выпал, так что у меня появилась возможность наблюдать за происходившим в комнате. Я устроился поудобнее, прижавшись к отверстию от сучка зеленым глазом, и постарался сосредоточиться, чтобы не упустить ни малейшей детали и внимательно разглядеть все действия Бенедикта. Покойник, пожилой мужчина, лежал на столе прямо передо мной. Пару секунд спустя двое молодых людей, одетых в черное, ввели в комнату Юнону и Бенедикта. За ними следовала пожилая женщина, также облаченная в траур. По черным густым бровям и широко посаженным глазам я догадался, что молодые люди — сыновья пожилой женщины. Мне показалось, что, учитывая обстоятельства, близкие покойного пребывают в весьма недурном расположении духа. Они даже шутили и перехихикивались. Конечно, на разных людей горе оказывает разное действие — мы обсуждали это с мистером Гофридусом, — и все же эта троица вела себя так, что мне стало не по себе. У меня появилось чувство, будто здесь что-то не так.

Сперва все шло, как я и ожидал. Бенедикт и Юнона заняли свои места, на верхней губе у обоих поблескивала та самая мазь, и вскоре до меня добрался знакомый запах снадобья из флакона, который Юнона раскачивала на цепочке. Впрочем, поскольку я сидел в сундуке, аромат на сей раз был гораздо слабее. Я решил во что бы то ни стало сохранить ясность ума, а потому приложил к носу и рту кусок льняной ткани. Уловка подействовала настолько успешно, что я даже удивился. Аромат снадобья с самого начала показался мне чересчур приторным. Бенедикт воздел руки и начал свою обычную речь. Надо сказать, они оба умели устроить зрелищное представление. Бенедикт, благодаря роскошному одеянию и благородной осанке, имел вид едва ли не царственный, а бесшумные движения Юноны сообщали происходящему серьезность, торжественность и изящество. Наблюдая за троицей зрителей, я заметил, что они не слишком-то нервничают — скорее, им просто не терпится, когда же начнется самое главное. Наконец Бенедикт кончил читать заклинания, и я с нетерпением ждал результата. Юноши и их мать смотрели на тело отца с ужасом и удивлением, но оно, как ни странно, не двигалось. Мне показалось, Бенедикт собирается что-то сказать, но один из юношей, тот, что пониже, неожиданно подскочил к своему умершему отцу, грубо схватил его за плечи и начал трясти.

— Ты, мерзкий старый козел! Говори, где они? — потребовал он. — Говори, живо, куда ты их засунул?

Юнона и Бенедикт в ужасе переглянулись, и девушка отчетливо произнесла:

— Что ты имеешь в виду?

— Что-что! Деньги, — отвечал второй сын, даже не глядя на Юнону. — Наследство наше, вот что.

Он тоже подошел к труду и как следует его встряхнул.

— Не понимаю, о чем ты, — ровным голосом сказала Юнона.

Я тем не менее начал нервничать. Оба юноши вели себя все более грубо, так что покойник выглядел уже весьма неопрятно. Его волосы, прежде причесанные и набриолиненные, теперь растрепались совершенно, галстук развязался, воротник расстегнулся. Одна рука упала и повисла над краем стола. Мистер Гофридус очень расстроился бы, случись ему лицезреть дорогого клиента в столь жалком виде; говоря о клиенте, я в данном случае имею в виду покойника. Я давно уж заметил, что мистер Гофридус тратит на мертвых куда больше времени, чем на живых. Лично я никогда прежде не видел, чтобы кто-либо изливал столь сильную ярость на кого бы то ни было — мертвого или живого.