Филлис Уитни – Грозовая обитель (страница 3)

Нетти пришлось тут же сесть и выслушать всю историю, она вышла из комнаты, только когда услышала, как Ходжесы подъезжают к дому. Камилла решила уклониться от встречи со своими, теперь уже бывшими, хозяевами. Она поужинала у себя в комнате и легла в постель, но долго не могла заснуть, припоминая рассказы матери о жизни в большом доме над рекой.

Этот построенный на горе дом, похожий на средневековый замок, с детства завладел воображением Камиллы. Ей представлялись сияющие окна и башни, в которых играет свет восходящего над Гудзоном солнца. Она видела перед собой — хотя никогда там не была — квадратную прихожую, из стен которой жутковато тянулись руки, гостиную, где Оррин Джадд и его жена, любившие путешествовать, собирали диковины со всего света. Бабушка Камиллы умерла, когда Алтея была маленькой девочкой, но в памяти ее дочерей осталась восхитительная, до сих пор напоминавшая о себе эпоха дальних странствий.

Была в доме и восьмиугольная, или «октагональная» лестница, которую Камилла особенно любила — за звучание ее названия. Два лестничных пролета были обшиты резными панелями из тикового дерева, привезенными из Бирмы. На третьем этаже находилась просторная детская, где Алтея играла с двумя старшими сестрами. Камилла ясно представляла себе весело полыхавший в этой комнате камин и милую сердцу, далеко не новую мебель.

Только теперь Камилла осознала, что мать больше рассказывала о доме, чем о его обитателях. В душе Алтеи Кинг кровоточила незаживающая рана, заставлявшая избегать разговоров об отце и сестрах. Но теперь Камилла сама поедет в Грозовую Обитель и собственными глазами увидит сияющие башни, мраморные руки и восьмиугольную лестницу.

И все же главной приманкой для Камиллы служил не сам дом и не живописность его окрестностей. Она ощущала, как ее охватывает жажда любви, тепла; ей хотелось понравиться тетям и Деду, любить их и быть любимой. Что бы ни таило в себе прошлое, его горечь погребена под напластованиями минувших лет. Она не знает за собой никакой вины, так в чем же ее можно упрекнуть? Камиллу захлестнуло непреодолимое Желание быть покладистой и ласковой; родственники не смогут устоять перед наплывом подобных чувств; она их очарует — всех, даже тетю Гортензию, затаившую непостижимую злобу на свою уже умершую сестру.

Камилла заснула с улыбкой, преисполненная любовью.

Глава 2

На следующий день Камилла вежливо попрощалась с миссис Ходжес, поцеловала плачущих детей, испытав уже знакомый приступ боли, сопровождавший расставание с подопечными, к которым успела прикипеть душой, и вышла к поджидавшему ее кебу, неся в руке чемодан. А сундучок ей доставят через день-другой в Грозовую Обитель; должна она ведь пожить там какое-то время, как же иначе?

Камилле до сих пор не случалось путешествовать вверх по Гудзону, но река всегда присутствовала в ее воспоминаниях о матери. Иногда они вдвоем добирались в наемном экипаже до нижней оконечности Манхаттена, где образуется широкое устье, и долго стояли там, наблюдая за деловитой жизнью Гудзона. Река была для Алтеи Кинг родным домом; она рассказывала своей маленькой дочери истории о мечтателе Генри Гудзоне и его шхуне «Полумесяц». А также о Дандербергах и Кетсхиллах, о Штормовом короле и Скалистом хребте, и о мысе Энтони. Глядя на реку, Камилла представляла себе историю страны со времен индейцев до нынешних дней как неотъемлемую часть Гудзона: водная артерия служила дорогой для коммерции и содействовала процветанию и величию нации.

Но у Алтеи Кинг был и личный взгляд на Гудзон; она относилась к нему как к живому существу, знала все его переливы и настроения и любила в любое время года.

И все же после своего замужества мать Камиллы ни разу не ступала на палубу плывущего по Гудзону судна — вплоть до рокового путешествия, предпринятого по настоянию ее отца. «Я хочу вспомнить, — сказала она перед поездкой, — но не хочу проворачивать нож в своем сердце». Эти странные для слуха маленькой девочки слова не изгладились из ее памяти, равно как и материнская влюбленность в великую реку. Камилла внезапно ощутила необычайный прилив бодрости и сил: ей хотелось широко раскинуть руки и заключить в объятия простор, суливший радость и счастье. Река была живой и осязаемой частью той жизни, которую завещала ей мать.

Однако внезапно охватившее Камиллу радостное возбуждение так же внезапно и иссякло, сменившись чувством вины. Она не должна забывать, что та же река отняла у нее мать. Алтея не вернулась из своего путешествия в Грозовую Обитель — из последней поездки по Гудзону. Не обойдется ли река так же сурово и с ее дочерью?

Стоявший у причала пароход оказался одним из самых быстроходных судов, бороздивших Гудзон: четырехпалубный, сверкающий белизной, с золотистой полоской, тянувшейся вдоль борта. Туристический сезон еще не начался, но установилось бесперебойное сообщение между Нью-Йорком и Олбани; когда Камилла появилась на пирсе, многие пассажиры уже заняли свои места.

День снова выдался пасмурный. Заряженный электричеством воздух и резкий, порывистый ветер предвещали грозу; вместе с дыханием в грудь проникало разлитое в атмосфере беспокойство. Для первого дня апреля было холодновато, река встречала гостей не слишком дружелюбно, и большая часть пассажиров обратилась в бегство, ретировавшись с палуб в комфортабельные, белые с золотом салоны.

Ввиду кратковременности предстоящей поездки для Камиллы не было заказано место в каюте; сдав в багаж свой неказистый чемодан, она по большой лестнице, скользя рукой по перилам красного дерева, поднялась в главный салон, где пассажиры укрывались от капризов погоды. Оглядев помещение, Камилла поняла, что его комфортабельная замкнутость не соответствует ее настроению. Ей захотелось выйти наружу — туда, где бушует стихия.

Она спустила со шляпы вуаль и завязала ее бантом под подбородком. Затем вышла на палубу, под порывы яростного ветра. Издавая негромкие гудки, пароход отчалил от пирса, развернулся кормой к нью-йоркской гавани и двинулся вверх по Гудзону. Гребные колеса вспенивали дорожку в его кильватере, на расходившихся волнах раскачивались суденышки меньшего размера. Охваченные предгрозовым возбуждением чайки парили над рекой, пристраиваясь к мощным воздушным струям.

Всевозможные речные суда — баржи, паромы, барки, буксиры, парусные шлюпки — с потешной целеустремленностью сновали взад-вперед, каждое занималось своим делом. Ветер разрумянил щеки Камиллы. Она наслаждалась влажным воздухом с особым, резким соленым запахом.

Кроме нее, только один пассажир разрумянил выбраться на палубу. Это был мужчина, стоявший спиной к Камилле, навалившись грудью на перила и глядя на нос парохода, который, как большой белый лебедь среди мелкой водоплавающей птицы, разрезал серую речную зыбь. Всецело поглощенный своими наблюдениями, мужчина ничего не замечал, так что Камилла смогла удовлетворить любопытство и рассмотреть его, не опасаясь быть замеченной.

Они так и стояли у перил неподалеку друг от друга, когда на палубу неожиданно выскочил ребенок лет четырех. Маленькая девочка, смеясь, побежала к борту парохода; Камилла ожидала, что за ней появится мать, но никого не было видно. Тогда она кинулась за ребенком, опасаясь, как бы с ним чего не случилось. Но мужчина услышал топотание детских ножек и повернулся как раз вовремя, чтобы успеть подхватить девочку на руки. Тут он увидел подбегавшую к ним Камиллу.

— Открытая палуба — опасное место для ребенка, — сердито заметил он, передавая девочку Камилле.

Его ошибка была естественной, и Камилла восприняла ее без обиды; она приняла ребенка из его рук и направилась к двери в кают-компанию, из которой в этот момент выбежала мать девочки и растерянно заметалась по палубе.

— Девочка здесь! — окликнула женщину Камилла. Та поблагодарила ее и вместе с дочерью поспешила обратно, в безопасное место. Камилла, улыбнувшись, заняла прежнее место у перил и заметила, что мужчина наблюдает за ней.

Он снял кепи, и ветер тут же растрепал его густые каштановые с матовым блеском волосы.

— Извините, — сказал он. — Я подумал, что это ваш ребенок, и чуть не прочел вам лекцию о воспитании. Во время моей последней поездки на этом самом пароходе серьезно пострадал малыш, вот я и невзлюбил беззаботных матерей.

Камилла дружески кивнула и подошла к нему поближе, рассматривая вздымавшиеся впереди крутые скалы. Ее радовало, что мужчина заговорил с ней. Теперь она могла поддержать беседу.

— Вы хорошо знаете Гудзон? — спросила она для начала.

Он снова натянул кепи низко на глаза.

— Неплохо. Я прожил на его берегах всю жизнь и несколько раз проплыл по нему от истоков до устья.

— Как это чудесно! — воскликнула она. — Странно подумать, что, прожив столько лет в Нью-Йорке, я ни разу не поднималась вверх по течению Гудзона. Сейчас я чувствую себя исследователем. Мне бы хотелось добраться до самого Олбани.

Он никак не отозвался на ее слова, продолжая смотреть вдаль, и Камилле оставалось только надеяться, что он не замкнулся в себе окончательно. Последние события выбили ее из колеи; пожалуй, она готова была заговорить с кем угодно, но этот мужчина властно завладел ее вниманием; его лицо с волевым подбородком, прямым носом и твердо очерченными надбровными дугами внушало доверие. Возраст с трудом поддавался определению; возможно, ему было лет тридцать пять. Он казался несколько грубоватым, размах мускулистых плеч выдавал в нем человека действия, совсем не похожего на кабинетного отшельника, каким был ее отец. Она смотрела на его руку, лежавшую на перилах, — широкую в кости, но с длинными пальцами. Рука свидетельствовала не только о мускульной, но и о жизненной силе.