Филлис Джеймс – Убийство в теологическом колледже (страница 51)

– Вряд ли епископ пожелает принять в этом участие, – сказал отец Мартин. – А вы, отец, поддерживаете с ним связь?

– Естественно. Он заедет в среду вечером, так как деликатно предположил, что раньше может быть неудобно. И для нас, и для полиции. Он уже переговорил с попечителями, и у меня почти нет сомнений, что именно он хочет официально сообщить. Колледж закроют в конце семестра. Он надеется договориться и разместить студентов в других теологических колледжах. Вероятно, помогут Каддесдон и колледж Святого Стефана, хотя, конечно, все будет не так просто. Я уже пообщался на эту тему с директорами.

Отец Мартин возмущенно вскрикнул, протестуя, но его старческий голос сбился на унизительную дрожь.

– Но это ужасно! У нас остается меньше двух месяцев. А как же Пилбимы, Сертис, другой персонал? Людей что, собираются выбросить на улицу?

– Конечно, нет. – В голосе отца Себастьяна засквозили нетерпеливые нотки. – Святой Ансельм закроют в конце семестра лишь как теологический колледж, но персонал останется, пока не принято решение, что делать дальше с этими зданиями. Это относится и к персоналу с неполной занятостью. Со мной по телефону связался Поль Перроне. Он с остальными попечителями заедет в четверг. Поль категорично настроен, чтобы в настоящий момент ничего ценного не вывозили ни из колледжа, ни из церкви. Завещание мисс Арбетнот совершенно ясно описывает ее намерения, но юридическая ситуация, бесспорно, будет сложной.

Когда отец Мартин стал директором, ему рассказали про положения завещания. Он не произнес вслух посетившую его мысль: «Мы, четверо священников, станем богатыми людьми». «Насколько богатыми?» – подумалось ему. Он понял, что у него трясутся руки. Бросив взгляд на фиолетовые веревки вен, на коричневые пятна, которые казались, скорее, следами болезни, а не свидетельством преклонного возраста, он почувствовал, как улетучился его и без того скудный запас сил. Он посмотрел на отца Себастьяна, и его осенила внезапная догадка: да, лицо директора было бледным и мужественным, но разумом – поразительно невосприимчивым к самым худшим последствиям скорби и страха – он уже оценивал свое будущее. На этот раз никакой отсрочки и быть не могло. Все, над чем работал отец Себастьян, все, что он планировал, все рухнуло среди ужаса и разгоревшегося скандала. Он выдержит. Но сейчас, наверное, он впервые обрадовался бы, если бы кто-нибудь ему об этом сказал.

Священники молча сидели друг против друга. Отец Мартин подбирал нужные слова, но они все не находились. За пятнадцать лет его ни разу не попросили дать совет, утешить, выразить участие или помочь. А теперь, когда все это было так нужно, он чувствовал бессилие. Но корни этой несостоятельности уходили глубже. Казалось, она сопутствовала всей деятельности священника. Что он дал своим прихожанам, что он дал студентам или колледжу Святого Ансельма? Доброту, любовь, терпимость и понимание… но это стандартная разменная монета для всех людей с благими намерениями. Смог ли он за все время своего служения изменить хоть одну жизнь? Он вспомнил, как нечаянно услышал слова одной женщины, когда уезжал из своего последнего прихода. «Об отце Мартине никто дурного слова не скажет». Теперь они звучали самым убийственным из обвинений.

Спустя мгновение он встал, за ним поднялся и отец Себастьян.

– Хотите, я взгляну на католический обряд, отец, посмотрю, как его можно адаптировать к нашей ситуации? – предложил отец Мартин.

– Спасибо, отец, это было бы весьма любезно, – отреагировал директор.

Он направился к рабочему столу, а отец Мартин покинул комнату, бесшумно закрыв за собой дверь.

Первым из студентов должны были опрашивать Рафаэля Арбетнота. Дэлглиш решил, что при этом должна присутствовать Кейт. Молодого человека вызвали, но отреагировал он не сразу, а появился в сопровождении Роббинса лишь спустя десять минут. Дэлглиш немного удивился, что Рафаэль все еще не пришел в себя: он казался таким же шокированным и подавленным, как и во время встречи в библиотеке. Быть может, за этот короткий промежуток времени он яснее представил, в какую опасную ситуацию попал. Юноша передвигался неуклюже, словно старик, и отказался от предложения Дэлглиша присесть. Наоборот, он встал за стулом и ухватился за спинку обеими руками так, что костяшки побелели, сравнявшись в цвете с лицом. У Кейт возникла нелепая мысль, что если она протянет руку и дотронется до кожи или до кудрей Рафаэля, то встретит лишь твердый камень. Контраст между светловолосой эллинской головой и суровой черной церковной сутаной бросался в глаза и выглядел театрально неестественным.

– Все сидевшие вчера вечером за столом прекрасно поняли, и я не стал исключением, что архидьякон вам не нравился, – сказал Дэлглиш. – Почему?

Такого начала Арбетнот никак не ожидал. «Наверное, – подумала Кейт, – он предполагал известный в научной среде сценарий: безобидные личные вопросы, подводящие к более серьезным». Он не сводил с Дэлглиша глаз и молчал.

Казалось, с этих неподвижных губ не слетит никакого ответа, но когда молодой человек открыл рот, его голос прозвучал спокойно.

– Я бы предпочел не отвечать. Разве не достаточно того, что он мне не нравился? – Он сделал паузу, а потом продолжил: – Более того, я его ненавидел. И ненависть переросла в навязчивую идею. Сейчас мне все понятно. Возможно, я перенес на него ту ненависть, которую не мог позволить себе испытывать к кому-то или чему-то другому, к человеку, месту или организации. – Он выдавил жалкую улыбку. – Будь здесь отец Себастьян, он бы сказал, что я потакаю своей прискорбной одержимости любительской психологией.

– Мы знаем, что отца Джона осудили, – сказала Кейт на удивление ласковым голосом.

Привиделось ему или нет, но Дэлглишу показалось, что напряжение в руках Рафаэля немного ослабло.

– Конечно, как же я не догадался. Вы, как я понимаю, нас всех уже проверили. Бедный отец Джон. Где уж ангелу-хранителю тягаться с полицейским компьютером. Зато вы теперь знаете, что Крэмптон был одним из главных свидетелей обвинения. Именно он, а не присяжные, засадил отца Джона в тюрьму.

– Присяжные не сажают в тюрьму. Это делает судья, – сказала Кейт и добавила, словно испугавшись, что Рафаэль грохнется в обморок: – Почему бы вам не присесть, мистер Арбетнот?

После секундного колебания он сел на стул и сделал явную попытку расслабиться.

– Люди, которых кто-то ненавидит, не должны позволять себя убивать. Это дает им несправедливое преимущество. Я его не убивал, но чувствую себя так, словно сделал это.

– Тот отрывок из Троллопа, который вы зачитывали вчера за ужином, ваш выбор? – спросил Дэлглиш.

– Да. Мы всегда сами выбираем, что читать.

– Совершенно другой архидьякон, другой век, – проговорил Дэлглиш. – Честолюбивый человек преклоняет колени перед умирающим отцом и просит прощения за то, что желает ему смерти. Мне показалось, что архидьякон принял этот отрывок на свой счет.

– Так и было задумано.

Снова повисло молчание, а потом Рафаэль сказал:

– Меня всегда занимал вопрос, почему он так неистово преследовал отца Джона. Не то чтобы архидьякон сам был гомосексуалистом и подавлял желание, боясь разоблачения. Но теперь я знаю: он просто косвенно искупал собственную вину.

– Вину за что? – поинтересовался Дэлглиш.

– А этот вопрос, думаю, вам лучше задать инспектору Джарвуду.

Дэлглиш решил сейчас не продолжать разговор в этом русле. К Джарвуду у него была тьма вопросов. Пока инспектор не будет готов к беседе, коммандеру придется действовать почти наугад.

Он спросил у Рафаэля, чем именно тот занимался после окончания повечерия.

– Сначала я пошел к себе. Предполагается, что после повечерия мы храним молчание, но это не обязательное правило. Обратиться друг к другу можно. Мы не траппистские монахи[13], но обычно действительно расходимся по своим комнатам. Я читал и писал сочинение до половины одиннадцатого. Выл ветер – да вы и сами знаете, сэр, вы же здесь были, – и я решил пойти в главный корпус проведать Питера, Питера Бакхерста. Он переболел инфекционным мононуклеозом, и до полного выздоровления еще далеко. Я знаю, что Питер ненавидит грозы – не молнии, не гром и не проливной дождь, а завывания ветра. Понимаете, когда ему было семь, в соседней комнате умерла его мать. И в ту ночь был сильный ветер.

– А как вы попали в главный корпус?

– Как обычно. Я живу в комнате номер три в северной галерее. Я прошел через раздевалку по коридору и поднялся по лестнице на третий этаж, где в задней части здания у нас изолятор. Питер там спит вот уже несколько недель. Само собой, он не хотел быть один, и я сказал, что могу остаться на всю ночь. В изоляторе есть вторая кровать, на которой я и заснул. Я попросил у отца Себастьяна разрешения покинуть колледж после повечерия, так как обещал присутствовать на первой литургии своего друга. Это в церкви на окраине Колчестера. Но я не хотел оставлять Питера и решил, что поеду рано утром. Служба все равно не начинается раньше десяти тридцати, поэтому я был уверен, что успею.

– Мистер Арбетнот, а почему вы мне об этом не рассказали утром в библиотеке? – поинтересовался Дэлглиш. – Я спрашивал, выходил ли кто-нибудь из комнаты после повечерия.

– А вы бы рассказали? Так унизить Питера: поведать всему колледжу, что он боится ветра?