Филлис Джеймс – Неподходящее занятие для женщины (страница 17)

Внезапно раздался голосок Изабелль – настолько тихий, что Корделия с трудом разобрала слова:

– Он был милый.

Хьюго нетерпеливо перебил ее:

– Был милый. А теперь он мертвый. Вот так. Мы не сможем рассказать вам о Марке Келлендере ничего, кроме этого. С тех пор как он бросил колледж, никто из нас с ним не виделся. Он не советовался с нами, прежде чем так поступить, как и прежде чем совершить самоубийство. Как сказала моя сестра, он был очень замкнутым. Предлагаю не тревожить его в избранном им мире.

– Но послушайте, – не отступала Корделия, – вы побывали на следствии, на похоронах! Если вы перестали с ним встречаться, если он вас больше не интересовал, то к чему такие труды?

– София ходила из чувства привязанности, Дейви – следом за Софией, я – из любопытства и из уважения. Если я кажусь легкомысленным, то это еще не значит, что у меня нет сердца.

Корделия упрямо продолжала:

– Кто-то навещал коттедж в вечер его смерти и пил с ним кофе. Я собираюсь выяснить, кто это был.

Новость удивила их, или ей только показалось? София Тиллинг как будто собиралась о чем-то спросить, однако брат опередил ее:

– Это не мы. В тот вечер мы все сидели во втором ряду бельэтажа и смотрели пьесу Пинтера. Не знаю, можно ли это доказать. Не уверен, что в кассе хранят списки заказов, однако я приходил заказывать билеты, и меня могут вспомнить. Если вы настаиваете, я могу познакомить вас с приятелем, который знал о моем намерении идти с друзьями в театр; еще с одним, который видел по крайней мере одного из нас в баре во время антракта; есть еще человек, с которым я впоследствии обсуждал пьесу. Все это ничего не доказывает: с друзьями легче легкого договориться. Будет гораздо проще, если вы согласитесь, что я говорю правду. Зачем мне лгать? Вечером двадцать шестого мая все мы были в театре.

Раздался ласковый голос Дейви Стивенса:

– Почему бы вам не послать этого негодяя папашу Келлендера к черту и не оставить его сына в покое, а самой не заняться чем-нибудь попроще, например, кражей?

– Или убийством? – подхватил Хьюго Тиллинг. – Найдите себе какое-нибудь простенькое убийство.

Словно подчиняясь невидимому сигналу, все четверо стали подниматься с травы, собирать книги и стряхивать с одежды травинки. Корделия прошла следом за ними через двор и вышла на улицу. Не произнося ни слова, компания направилась к белому «рено». Корделия подошла к ним и обратилась прямо к Изабелль:

– Вам понравился Пинтер? Вас не напугала заключительная сцена, когда Уайтт Гиллмен гибнет от рук туземцев?

Это вышло до того просто, что Корделия почти запрезирала себя. В огромных темно-синих глазах она прочла неподдельное изумление.

– О нет! Что мне до этого? Какой испуг? Я же была с Хьюго и всеми остальными.

Корделия обернулась к Хьюго Тиллингу:

– Кажется, ваша приятельница не видит разницы между Пинтером и Осборном³.

Хьюго как раз устраивался за рулем машины. Потянувшись к задней дверце, чтобы впустить в салон Софию и Дейви, он спокойно парировал:

– Моя приятельница, как вы изволили ее назвать, обитает в Кембридже, хотя и без достаточного присмотра, с целью овладения английским языком. Пока прогресс до обидного невелик. Никогда не знаешь, как много из сказанного удается понять моей приятельнице.

Мотор ожил. Машина сдвинулась с места. В этот момент София Тиллинг просунула голову в окно и, удивляясь своему порыву, произнесла:

– Я не против побеседовать о Марке, если это принесет пользу. Это, конечно, ничего не даст, но вы все равно заходите ко мне сегодня под вечер – дом 57 по Норвич-стрит. Не опаздывайте: мы с Дейви собираемся на реку. Можете присоединиться к нам, если захотите.

Машина тронулась и исчезла из виду. Хьюго успел насмешливо помахать ей рукой, остальные не повернули головы.

Корделия несколько раз повторила адрес про себя, пока не записала его: 57, Норвич-стрит. Что это, общежитие, или их семья живет в Кембридже? Что ж, скоро она узнает. Когда лучше прийти? Слишком рано – значит продемонстрировать излишнее рвение, опоздать – значит упустить их. Что бы ни побудило Софию пригласить ее, пусть с опозданием, теперь ей нельзя терять с ними связь.

Им было известно нечто, из-за чего они испытывали чувство вины, в этом нет сомнений. Иначе почему они так эмоционально отреагировали на ее появление? Им хотелось, чтобы никто не ворошил факты, связанные со смертью Марка Келлендера. Они будут пытаться уговорами, лестью, укорами заставить ее бросить это дело. Дойдет ли до угроз? Вряд ли. По всей вероятности, они просто кого-то выгораживают. Только зачем? Убить – не то же самое, что забраться поздней ночью в колледж через окно. Подобное не прощают и не пытаются скрыть. Марк Келлендер был дружен с ними; для двоих из них он мог быть даже больше, чем просто другом. Кто-то, кого он знал, кому доверял, крепко затянул ремешок у него на горле, а потом смотрел и слушал, как он задыхается и агонизирует, после чего подвесил его тело на крюк, как свиную тушу. Зная подобное, можно ли заговорщически поглядывать на Софию, как Дейви Стивенс; оставаться спокойным и циничным, как Хьюго; глядеть дружески и заинтересованно, как София Тиллинг? Если они заговорщики, значит, они просто чудовища! А Изабелль? Если они выгораживают кого-то, то скорее всего именно ее. Но Изабелль де Ластери не могла быть убийцей Марка. Корделия вспомнила ее хрупкие покатые плечи, неумелые руки, почти просвечивающие на солнце, длинные ногти, похожие на изящные красные коготки. Если Изабелль виновна, она действовала не одна. Только высокая и очень сильная женщина могла бы затащить неподвижное тело на стул и подвесить его на крюке.

Норвич-стрит оказалась оживленной магистралью с односторонним движением, и сначала Корделия въехала на нее с противоположной стороны. Прошло порядочно времени, пока она не проделала весь путь: назад к Хиллз-роуд, мимо католической церкви, четвертый поворот направо. Улица была утыкана кирпичными домиками ранневикторианского периода. Почти все дома выглядели ухоженными: одинаковые входные двери блестели свежей краской, окна первых этажей были завешены кокетливыми занавесками, вдоль стен вырыты сточные желоба. Дом номер пятьдесят семь встретил ее черной входной дверью с белым номером за стеклом. Корделия с облегчением увидела, что ей есть где припарковать машину. В сплошном ряду старых автомобилей и велосипедов, оставленных у тротуара, белого «рено» не оказалось.

Надавив звонок, Корделия толкнула незапертую дверь и нерешительно шагнула в узкий белый холл. Планировка дома оказалась хорошо знакомой: с шести до восьми лет она жила с миссис Гибсон точно в таком викторианском коттедже на окраине Ромфорда. Она узнала узкую крутую лестницу, дверь направо, ведущую в переднюю комнату, и еще одну дверь наискосок от первой, ведущую в заднюю комнату, через которую можно выйти в кухню и дальше во дворик. Она знала, что по обеим сторонам камина увидит шкафчики и резные альковы, а под ступеньками найдет еще одну дверь. Воспоминания были слишком живыми, ей даже почудилось, будто в этом чистом, залитом солнцем доме тоже пахнет нестираными простынями, капустой и салом, как в том доме в Ромфорде. В ее ушах зазвучали детские голоса, называющие ее диковинными именами, и показалось, словно она только-только вернулась с площадки для игр рядом с начальной школой напротив, где ее подружки легко отрывали от асфальта тяжеленные ботинки – обувь на любое время года, и, размахивая тонкими ручонками, выкрикивали: «Кор, Кор, Кор!»

Дверь перед ней тоже была открыта. Она увидела комнату, где доминировал ярко-желтый цвет, подчеркиваемый солнечными лучами.

– А, это вы! Входите. Дейви сейчас принесет книги из колледжа и еду для пикника. Когда подать чай – сейчас или чуть погодя? Я только что выгладила гору белья!

– Спасибо, лучше подождем.

Корделия села и стала смотреть, как София складывает подстилку и скручивает шнур от утюга. Потом она оглядела комнату. Просторно и уютно, обстановка не принадлежит ни к какому определенному периоду – скорее смесь дешевого и ценного, простенького и радующего глаз. У стены стоял массивный дубовый стол, окруженный громоздкими стульями. Кроме них, в комнате находились виндзорское кресло с мягкой желтой подушечкой, элегантный викторианский диван под коричневым вельветовым покрывалом, придвинутый к окну, и три симпатичные стаффордширские статуэтки на полке, под которой вилась каминная решетка. Одну из стен почти полностью закрывало темное панно с разнообразными плакатами, открытками и вырезанными из журналов фотографиями. На двух из них изображены хорошенькие обнаженные девушки.

За окном с желтой занавеской, в огороженном каменной стеной садике, буйствовала растительность: огромная штокроза, усыпанная цветами, шпалера из вьющейся травы, просто розы и ярко-красная герань в горшках.

– Какой хороший дом, – сказала Корделия. – Он ваш?

– Да, мой. Наша бабушка скончалась два года назад и оставила Хьюго и мне небольшое наследство. Я пустила свою часть на то, чтобы выкупить этот дом, и получила от местных властей субсидию на его перестройку, а Хьюго вложил свои деньги в запасы вина. Я думала о счастливом настоящем, он – о счастливом будущем. Наверное, в этом и заключается разница между нами.