Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 17)

— Дороти? Она отправилась на осенние каникулы в Ле-Туке с Эллис Керрисон. К тому времени они с Сетоном уже сильно не ладили. Дороти сильно зависела от Эллис, и Сетон, наверное, решил, что будет неплохо, если за ней присмотрят. После ее недельного отсутствия до него дошло, что снова жить с ней он не сможет, и он написал ей письмо о своем желании развестись. Никто не знает толком, что содержалось в письме, но Эллис Керрисон находилась с Дороти, когда та его открыла, и сказала на дознании, что миссис Сетон была убита горем и захотела немедленно вернуться домой. Сетон написал ей из клуба «Кадавр», и они нашли дом пустым. Эллис сообщила, что Дороти была спокойной, даже веселее обычного. Эллис стала готовить ужин для них двоих, а Дороти присела за письменный стол и что-то писала. Потом сказала, что хочет прогуляться по пляжу и полюбоваться луной. Она спустилась по Таннерс-лейн, разделась догола, аккуратно сложила одежду на камне и вошла в море. Тело выловили через неделю. Это было несомненное самоубийство. В найденной под камнем записке говорилось, что она не нужна ни самой себе, ни кому-либо еще и решила покончить с собой. Очень четкая и понятная записка. Помнится, я тогда подумал, что большинство самоубийц толкует о том, чтобы покончить с жизнью вообще, а Дороти написала, что хочет убить конкретно себя.

— Что стало с тем письмом Сетона?

— Его так и не нашли. Среди вещей Дороти письма не оказалось, Эллис не видела, чтобы она порвала его или сожгла. Сетон горевал, но утверждал, что хотел как лучше. Жить дальше по-прежнему стало невозможно. Мне было невдомек, как на него действовала жизнь с Дороти, пока я не посмотрел через два года его пьесу. Она про брак с неврастеничкой, только в пьесе руки на себя накладывает муж. Естественно, Сетону хотелось сыграть главную роль — не в буквальном смысле, конечно. Хотя он недурно смотрелся бы на сцене. Сыграть хуже, чем злосчастный Барри, трудно. Не собираюсь обвинять актеров: пьеса из рук вон плоха, Адам, она буквально сочится честностью и болью.

— Вы на ней побывали? — спросил Дэлглиш.

— Застрял посередине третьего ряда партера и не знал, куда деваться от смущения. Сетон сидел в ложе. Он привел Селию, и было видно, как Сетон гордится спутницей: почти голый торс, весь увешанный фальшивыми побрякушками, как рождественская елка! Думаете, Сетону хотелось выдать ее за свою любовницу? По-моему, нашему Морису нравилось слыть плохим мальчиком. Боже, они выглядели как парочка несовершеннолетних беглых монархов. Сетон даже награду нацепил: медаль ополченца или нечто подобное. Со мной был Пол Мархэм, а он сентиментален: к концу первого акта залился слезами. Рыдала треть зала — полагаю, большинство все же от смеха. Мы сбежали в первом антракте и отправились выпить в «Молониз». Я могу вытерпеть много страданий, если они чужие, но публичная казнь — для меня перебор. Селия молодец, дотерпела до конца, они даже пировали потом в «Айви». Вспоминаю тот вечер с мыслью: о, Арабелла, ты отомщена!

— Лэтэм написал рецензию в своем стиле, изощряясь в язвительности? У вас не создалось впечатления, что у него был свой интерес очернить пьесу?

— Я бы так не сказал… — Большие глаза смотрели на Дэлглиша с детской непосредственностью, но тот уважал скрывавшийся за ними интеллект. — Оливер не переносит халтуру в литературе и на сцене, а их слияние приводит его в бешенство. Если бы самого Оливера нашли мертвым с отрубленными руками, я бы не удивился. Половина неграмотных посредственностей, выдающих себя за актрис и заполонивших Лондон, с радостью сделали бы это!

— Лэтэм был знаком с Дороти Сетон?

— О, Адам, от вас я подобного не ожидал! Где ваша тонкость? Да, он был с ней знаком. Как и все мы. Она любила заглянуть на огонек. То пьяная, то трезвая, но всегда утомительная.

— Они с Лэтэмом были любовниками?

Как Дэлглиш и ожидал, вопрос Брайса не смутил и не удивил. Как все неисправимые болтуны, он питал интерес к людям. Сам не замедлил бы задаться тем же самым вопросом относительно всякой женщины и любого мужчины в их круге, проявлявших интерес к обществу друг друга.

— Селия всегда это твердила, но чего еще от нее ожидать? Никакой иной вид отношений между гетеросексуальным мужчиной и хорошенькой женщиной ей и в голову не придет. Насчет Лэтэма она была скорее всего права. Дороти же, запертую в стеклянном доме с тоскливым Сетоном, трудно осуждать. Она была обречена искать и найти утешение — разве что не со мной…

— Но вам не кажется, что Лэтэм был к ней по-настоящему неравнодушен?

— Не знаю. Бедняга Лэтэм не любит самого себя. Сначала он преследует женщину, а потом, стоит той в него влюбиться, начинает презирать ее за неразборчивость. Бедняжки обречены на поражение. Как же тяжело до такой степени не выносить себя самого! То ли дело я, счастливчик: я от себя в восторге!

Восторг Брайса уже начал раздражать Дэлглиша. Он посмотрел на часы, сказал, что уже без четверти час, его обед может остыть, и поднялся, чтобы уйти.

— Подождите, а фотография Дороти? Она должна у меня быть. Вот взглянете — и поймете, как она была хороша.

Брайс отодвинул крышку письменного стола и порылся в груде бумаг. На взгляд Дэлглиша, найти что-либо там было бессмысленной затеей. Но нет, этот хаос был, видимо, упорядоченным, иначе Брайс не нашел бы желаемое через минуту. Вручая Дэлглишу фотографию, пояснил:

— Сильвия Кедж сделала этот снимок на июльском пляжном пикнике. Она увлекается любительской фотографией.

И верно, в снимке не было ни малейшего профессионализма. На нем красовалась собравшаяся вокруг шлюпки «Пеганка» компания. Здесь находились все: Морис и Дигби Сетоны, Селия Колтроп с надутой девочкой, в которой легко было узнать Элизабет Марли, Оливер Лэтэм и сам Брайс. Дороти Сетон в купальнике опиралась о борт шлюпки и улыбалась в камеру. Изображение было достаточно четкое, но не подсказывало Дэлглишу ничего сверх того, что у нее была хорошая фигура и она умела показать ее. Хорошенькая мордашка, не более. Брайс любовался фотографией через его плечо. Словно пораженный этим новым доказательством коварства времени и памяти, он печально протянул:

— Занятно… Но не дает о ней ни малейшего представления… А я-то думал…

Он проводил Дэлглиша до калитки. Тот уже хотел уйти, когда снизу подлетела и резко остановилась перед калиткой машина. Из нее вышла крепкая черноволосая особа с ногами-окороками, в белых носочках и сандалиях, как у школьницы. Брайс при виде ее заблеял от восторга:

— Миссис Бейн-Портер! Неужели вы привезли их? Вы меня осчастливили!

У миссис Бейн-Портер оказался выразительный басовитый голос представительницы правящего класса, привыкшей повергать в трепет невольников империи и, подхваченный ветром, преодолевать поле для хоккея на траве любой ширины. От его звука Дэлглишу захотелось зажать уши.

— Получив вчера ваше письмо, я подумала, что это настоящее везение. Я привезла лучшую троицу помета. Лучше вы сами, у себя дома, выберете, который понравится вам больше. Им, думаю, так тоже лучше.

И миссис Бейн-Портер при помощи Брайса осторожно вынула из распахнутого багажника три кошачьи корзинки, откуда немедленно раздался тройной возмущенный визг — вопиющий диссонанс с басом миссис Бейн-Портер и с радостным чириканьем Брайса. После того как все пятеро исполнителей скрылись в доме, Дэлглиш побрел домой, погруженный в задумчивость. Его взору предстала как раз та мелочь, которая могла значить все или ничего. Миссис Бейн-Портер получила письмо от Джастина Брайса в четверг, следовательно, оно было отправлено не позже среды. Это означало одно из двух: либо Брайс, зная о склонности Сетона убивать кошек, все же решил рискнуть, либо был уверен, что бояться больше нечего.

13

В пятницу днем подозреваемые пришли пешком, приехали или были доставлены в маленькую гостиницу на окраине Данвича, превращенную Реклессом в штаб для дачи показаний. Они всегда считали паб «Зеленый человечек» своей домашней поилкой и полагали само собой разумеющимся, что Джордж Прайк ориентируется в своей деятельности на них, поэтому теперь осуждали выбор инспектора, видя в нем черствость и безразличие к чувствам других. Особенно убивалась Селия Колтроп, хотя посещала «Зеленый человечек» реже остальных: она обвиняла Джорджа в безумной опрометчивости — как его угораздило нанести им всем такое оскорбление? Теперь у нее не было уверенности, что ей захочется и впредь покупать у Джорджа шерри, ведь будет опасность вспоминать инспектора Реклесса при каждом глотке, а посещение бара и вовсе станет нестерпимо травмирующим. Лэтэм и Брайс разделяли ее мнение об инспекторе. Их первое впечатление о нем было неблагоприятным, и позже, анализируя его, они поняли причину. Брайс предположил, что слишком близкое знакомство с инспектором Бриггсом, придуманным Сетоном, испортило им вкус и теперь не позволяет смотреть в глаза действительности. Бриггс, которого достопочтенный Мартин в приступе фальшивого панибратства мог назвать «Бриггси», был застенчив — качество, которого инспектор Реклесс был начисто лишен. Несмотря на свое высокое положение в Скотланд-Ярде, Бриггси всегда с удовольствием играл вторую скрипку при Каррутерсе, не возражал против вмешательства в расследование достопочтенного Мартина и даже охотно обращался к нему за бесценным советом. Поскольку Каррутерс являлся знатоком вин, женщин, геральдики, мелкопоместного дворянства, экзотических ядов и достоинств малоизвестных поэтов елизаветинских времен, его суждение зачастую было трудно переоценить. По словам Брайса, инспектор Бриггс не выдворял людей из их излюбленного паба и не смотрел на них угрюмым немигающим взглядом, создающим впечатление, будто он слышит только половину сказанного ими и не верит ни единому слову. К тому же Бриггс не производил впечатление человека, не видящего разницы между писателями и простыми смертными, кроме способности первых изобретать изощренные алиби. Подозреваемые Бриггса при необходимости дать показания — каковая необходимость возникала нечасто — давали их в уюте собственных жилищ, перед подобострастными полицейскими и в присутствии Каррутерса, служившем приятным доказательством того, что инспектор по-прежнему стоит на страже закона.