Филлис Джеймс – Неестественные причины. Тайна Найтингейла (страница 105)

— Ирмгард Гробел мертва, — повторила она спокойно.

— Итак, он рассказал Пирс примерно то же самое, что рассказывал своей матери. Миссис Деттинджер это не особенно заинтересовало. Да и какое ей до этого дело? Но потом она получила счет из больницы и решила таким способом сэкономить себе несколько фунтов. Если бы не алчность мистера Кортни-Бриггза, я сомневаюсь, что она предприняла бы какие-то действия. Но она предприняла, и Кортни-Бриггз получил интригующую информацию, которая, по его мнению, стоила того, чтобы потратить на ее проверку время и силы. Мы можем только догадываться, о чем думала Хедер Пирс. Наверное, испытала такое же торжество и ощущение собственной власти, как и тогда, когда увидела Дэйкерс, нагнувшуюся, чтобы поднять банкноты, которые упали на дорожку перед ней. Только на этот раз в ее власти оказался бы человек гораздо более важный и значительный, чем ее однокашница. Ей даже не пришло в голову, что пациент мог иметь в виду другую женщину, а не старшую сестру, которая за ним ухаживала. Однако она понимала, что нужно раздобыть доказательства или хотя бы удостовериться в том, что это не галлюцинация и не ошибка Деттинджера, который ведь был при смерти. И она потратила половину своего выходного в четверг на то, чтобы съездить в Вестминстерскую библиотеку и попросить там книгу о Фельзенхаймском процессе. Им надо было запрашивать книгу в другой библиотеке, и Пирс приехала за ней еще раз в субботу. Думаю, она почерпнула из этой книги достаточно, чтобы убедиться, что Мартин Деттинджер знал, о чем говорил. Я думаю, она поговорила с сестрой Брамфетт в субботу вечером, и сестра не стала отрицать обвинения. Интересно, какую цену запросила Пирс? Разумеется, ничего такого банального, понятного или предосудительного, как непосредственная плата за ее молчание. Ей нравилось ощущение власти, но еще большее удовольствие она получала, следя за незыблемостью моральных устоев. Скорее всего в воскресенье утром она написала секретарю Общества помощи жертвам фашизма. Сестре Брамфетт пришлось бы платить, но деньги пересылались бы регулярно на счет общества. Пирс была мастерица придумывать наказания, соответствующие совершенным преступлениям.

На этот раз Мэри Тейлор промолчала, просто сидела, мягко сложив руки на коленях и глядя непроницаемым взглядом в окутанное тайной прошлое.

— Знаете, это все можно проверить, — мягко сказал он. — Пусть от ее тела осталось не много, но нам оно и не нужно, коль скоро перед нами ваше лицо. Найдутся документы судебного процесса, фотографии, свидетельство о вашем браке с сержантом Тейлором.

Она заговорила так тихо, что ему пришлось нагнуться, чтобы расслышать:

— Он очень широко открыл глаза и посмотрел на меня. Ничего не сказал. Это был какой-то дикий, безумный взгляд. Я подумала, что он начинает бредить или, может быть, испугался. Наверное, в этот момент он понял, что умирает. Я немного поговорила с ним, потом его глаза закрылись. Я не узнала его. Да это и невозможно. Я совсем не та девочка, которой была в Штейнхоффе. Я не хочу сказать, что вспоминаю о Штейнхоффе так, будто это все произошло с другим человеком. Это на самом деле произошло с другим человеком. Я теперь не помню даже, что именно происходило на суде в Фельзенхайме, не могу вспомнить ни одного лица.

Конечно, ей надо было кому-то рассказать. Наверное, для того, чтобы освободиться от воспоминаний о Штейнхоффе, стать как бы другим человеком. И она рассказала все Этель Брамфетт. Они вместе учились в медучилище Недеркасла, и, как подумал Дэлглиш, Брамфетт олицетворяла для нее такие качества, как доброта, надежность, преданность. А иначе — почему именно Брамфетт? С какой такой стати она выбрала ее своей наперсницей? Должно быть, он произнес эти слова вслух, потому что она, словно стремясь заставить его понять, пылко сказала:

— Я рассказала ей потому, что она была такой заурядной. В ее заурядности было что-то надежное. Мне казалось, что если Брамфетт выслушает и поверит мне и после этого не перестанет меня любить, то все, что когда-то произошло, в конце концов, не так уж страшно. Вам этого, наверное, не понять.

Но он понимал. В приготовительной школе, где он учился, был один мальчик — такой заурядный, такой надежный, что служил чем-то вроде талисмана, охраняющего от смерти и несчастий. Дэлглиш вспомнил этого мальчика. Странно, что он не вспоминал о нем уже больше тридцати лет. Спроут-младший: круглое приятное лицо с очками на носу, обыкновенная нормальная семья, ничем не примечательное происхождение, благословенная заурядность. Спроут-младший, защищенный от всех ужасов окружающего мира своей посредственностью и толстокожестью. Жизнь не так страшна, коль скоро в ней существуют спроуты-младшие. Интересно, где он сейчас? — мелькнуло в голове у Дэлглиша.

— И с тех пор Брамфетт к вам прилепилась. Когда вы поехали сюда, она последовала за вами. Этот порыв довериться кому-нибудь, желание иметь хоть одного друга, который все про вас знает, поставили вас в зависимость от нее. Брамфетт — защитница, советница, наперсница. В театр с Брамфетт, игра в гольф с Брамфетт, в отпуск с Брамфетт, поездки за город с Брамфетт, утренний чай и какао перед сном с Брамфетт. Ее преданность, наверное, была достаточно искренней. В конце концов, ради вас она была готова на убийство. Но все равно это был шантаж. Шантажист в более привычном смысле слова, просто требующий регулярных выплат, не облагаемых налогом, был бы неизмеримо более предпочтителен, чем невыносимая преданность Брамфетт.

— Это так, — сказала она печально. — Все так. Но как вы узнали?

— Потому что она, по существу, была глупая, серая женщина, а вы совсем не такая.

Он мог бы добавить: «Потому что знаю это по себе».

— А кто я такая, — горячо возразила она, — чтобы презирать глупость и серость? Какое право имею я привередничать? Да, она не отличалась умом! Даже убить ради меня не смогла без того, чтобы все не испортить. Она оказалась недостаточно умна, чтобы обмануть Адама Дэлглиша, но с каких это пор такие поступки считаются мерилом умственных способностей? Вы когда-нибудь видели, как она работает? Видели ее у постели умирающего пациента или больного ребенка? Наблюдали хоть раз, как эта глупая, серая женщина, чью дружбу и преданность мне, по-видимому, стоило презирать, работает всю ночь, чтобы спасти человеческую жизнь?

— Я видел тело одной из ее жертв и читал протокол вскрытия другой. О ее доброте к детям поверю вам на слово.

— Те девушки были не ее жертвами. Моими.

— Ну нет, — возразил он. — На вашей совести лишь одна жертва в Найтингейле, и это Этель Брамфетт.

Одним стремительным движением она поднялась на ноги и повернулась к нему: ее удивительные зеленые глаза смотрели на него неподвижным, испытующим взглядом. Разумом он отчасти понимал, что следует произнести какие-то слова. Но какие? Какие давно привычные фразы установленного законом предупреждения, которые почти сами собой срывались с языка во время очной ставки? Бессмысленные и неуместные, они ускользнули, затерялись в дальних уголках его сознания. Он понимал, что болен, что все еще слаб от потери крови, что пора остановиться, передать расследование Мастерсону и добраться до постели. Он, Дэлглиш, самый педантичный из всех сыщиков, уже заговорил так, будто не существовало никаких правил, будто перед ним стоял его личный противник. Но надо продолжать. Даже если он никогда не сможет доказать это, ему надо услышать от нее подтверждение того, что ему и так известно. Спокойно, словно это самый естественный вопрос на свете, он спросил:

— Она уже умерла, когда вы подожгли ее?

IV

В этот момент кто-то позвонил в дверь. Не сказав ни слова, Мэри Тейлор набросила на плечи свою накидку и пошла открывать. Послышались приглушенные голоса, и тотчас же следом за ней в гостиную вошел Стивен Кортни-Бриггз. Взглянув на часы, Дэлглиш увидел, что стрелки показывают 7.24 утра. Начинался рабочий день.

Кортни-Бриггз был уже во врачебном одеянии. Он не выказал ни удивления при виде Дэлглиша, ни какой-либо озабоченности его явно ослабленным состоянием.

— Мне сказали, что ночью был пожар. Но я не слышал пожарных машин, — обратился он к ним обоим.

Побледнев как полотно, так что Дэлглиш подумал, что она вот-вот упадет в обморок, Мэри Тейлор спокойно ответила:

— Они въехали через Винчестерские ворота и не включали сирен, чтобы не разбудить пациентов.

— А что это за слухи, будто на пепелище садового сарая нашли обожженный труп? Чей труп?

— Сестры Брамфетт, — ответил Дэлглиш. — Она оставила записку, призналась в убийстве Пирс и Фэллон.

— Брамфетт убила?! Брамфетт?!

Кортни-Бриггз свирепо уставился на Дэлглиша, при этом его крупное красивое лицо исказилось от раздражения: казалось, он не верил собственным ушам.

— Она объяснила почему? Она что — с ума сошла?

— Брамфетт не сошла с ума, — сказала Мэри Тейлор, — и, несомненно, считала, что у нее были причины.

— А что будет с моим отделением? В девять часов я начинаю операции. Вы это знаете, сестра. На сегодня назначено к операции очень много больных. А обе штатные сестры лежат с гриппом. Я не могу доверить больных в опасном состоянии ученицам первого или второго курса.